Он заносил топор раз за разом, сокрушая деревянные поленья — от силы удара они разлетались в разные стороны, далеко от пня, на котором их рубили. Храбр не остановился, пока не почувствовал усталость и истощение, пока не натер на загрубевших, привычных к тяжелой работе руках мозоли, пока не смог свободно вдохнуть полной грудью.
Тыльной стороной ладони он смахнул со лба пот и наклонился вперед, тяжело опираясь на воткнутый в пень топор. Волосы упали ему на лицо, и потому он не заметил Твердяты, тенью подошедшему к нему.
— Брат? — мальчишка стоял в нескольких шагах от него и прижимая к груди сложенную рубаху, которую он бросил на землю.
Давно уже смеркалось, и зажглись первые звезды. Хороший хозяин в такое время спать на полати укладывался.
— Напиться принесешь? — хрипло спросил Храбр. Твердята кивнул и умчался в избу, а он опустился на землю подле пня, прислоняясь к нему голой, вспотевшей спиной.
Он и сам не ведал, отчего так разгневался. Хотелось сломать что-нибудь, разгромить. Выпустить бушевавшую в душе злость.
Нынче малость попустило.
Услада, Услада... Балованная девка, которую что отец на руках носил, что Белояр. Он и сам ее любил, но язык ее!.. Порой пробирали ее злые, жгучие слова аж до самого нутра. Ну, с чего он так разъярился? Подумаешь, девка с парнем целовалась. Он ей – никто, и она – ему.
А что усерязи ей подарить чаял... Пустое это все. Позабыл, о чем мыслить должен.
Не следовало ему и начинать. По телу, из самого нутра поднялась и прошла дрожь, когда вспомнил зеленые глазища – широко распахнутые, доверчивые. В избу к нему примчалась, поди ты. Защищать намеревалась от старосты да сынка его Первана. В сторону всякий раз дергалась, стоило ему к ней поближе шагнуть али руку резко поднять. Удара страшилась. Как такую тронуть... Погладить по пушистым волосам, по длиннющей толстой косе.
Храбр тяжело вздохнул. Стало быть, Отрада вовсе не такой была, какой ему показалась.
— Брат? — Твердята вернулся с ковшом воды и рушником.
— Идем в избу, — кузнец поднялся и одним глотком осушил весь ковш до дня.