Указательный палец напрягся, курок начал отходить, занося острый клюв над двигающимся под него капсюлем.
Латышев вскочил и, перегнувшись через стол, ударил ротмистра по руке. Грохот выстрела больно вдавил барабанные перепонки, пуля вошла в верхнюю часть дубового платяного шкафа. Тошнотворно запахло порохом и промелькнувшей мимо смертью. Красивое лицо ротмистра побелело.
– Доигррались! – с осуждением сказал Лоскутов. У него лоб покрылся бисеринками пота. – Дгавайте по пгоследней, и спать!
Но пить никто не стал.
* * *На следующее утро, как и обещал Клементьеву, Юрий Митрофанович пошел к нему на допрос.
В холодном и сыром кирпичном подвале особняка было не так уютно, как наверху. И атмосфера была совсем другая: мрачная, давящая, устрашающая. Может, потому, что здесь бродили души десятков или даже сотен расстрелянных.
Они прошли по коридору, Клементьев открыл железную дверь, у которой дожидались два угрюмых бородатых казака средних лет, и посторонился, пропуская капитана.
За дверью находилось прямоугольное, достаточно просторное помещение со стенами из красного кирпича. Когда-то здесь располагался винный погреб, от которого остались деревянные стеллажи вдоль длинной стены. Но ни одной бутылки с содержимым из драгоценных довоенных урожаев, естественно, не сохранилось. Под самым потолком находилось окно, перечеркнутое крест накрест толстыми стальными прутьями. Стол с двумя стульями, деревянная, наскоро сбитая кушетка, большой таз с водой, эмалированный шкафчик с аккуратно разложенными медицинскими инструментами, ширма в углу.
– Тут холодно, так что шинель не снимай, – по-свойски посоветовал Клементьев, незаметно, без всякого брудершафта, перейдя на «ты».
– Садись за ширмочку, мы туда свидетелей для очной ставки прячем, и дожидайся. Как я скажу: «Что-то ты, братец, совсем заврался!» – так сразу выскакивай и лупи его нещадно, смертным боем, секунды передыху не давай! Тут очень важно крутой замес сделать, чтобы силу показать и дать понять: с ним не шутят и не пугают – убивают его по-настоящему, и убьют непременно, если не выложит все, как на духу!
Латышев тяжело вздохнул.