В голове стоял густой туман, бревенчатый высокий потолок время от времени плыл перед глазами. Крут чувствовал слабость, которой допрежь не помнил. Приходилось прикладывать усилия, чтобы просто пошевелить рукой, чтобы повернуть в сторону голову! Не зря знахарка глядела на него как на дитя. Он им и был нынче! Слабый и ни на что не годный.
Когда в горницу следом за Зимой Ингваровной вошел его князь, воевода сжал края лавки ладонями и попытался приподняться, хотя бы сесть, чтоб не лежать пред князем размазанной квашней!
Куда там! Все пустое! Разом на него зашикала знахарка, да подвели ослабшие руки, и он без сил опустился обратно.
— Лежи, воевода! — велел князь.
Он стремительно пересек горницу и подошел к нему, опустился на край лавки, с беспокойством заглянул в глаза.
— Мстиславич… — начал Крут, но голос вновь подвел его, и он закашлялся.
Ковш с водой на сей раз подал ему сам князь.
— Он окрепнет? — спросил Ярослав у госпожи Зимы, пока воевода медленно пил.
— А то куда ему деться, — фыркнула знахарка. — Коли открыл глаза, стало быть, окрепнет.
— Мстиславич, сказать хочу… — хоть и туманились его мысли, а все же помнил воевода о самом главном. Что не поспел сказать тогда, а нынче может быть уж поздно. — Сколько я здесь? — спросил он, похолодев.
Коли провалялся он нынче больше пары дней…
— С седмицу уже, — отозвалась Зима Ингваровна.
— Что сказать хочешь? — спросил князь, наблюдая, как от и без того белого лица воеводы еще пуще отлила кровь. — Про оберег ништо? — проницательно усмехнулся он.
— Ведаешь уже? Отрок разболтал…
Ярослав свел на переносице брови, нахмурившись. Закатал повыше рукава рубахи, как делал всегда, когда размышлял о чем-то. Потер старый, витой шрам на предплечье.
— Отрок оказался мудрее тебя, воевода, — князь заговорил тихо, тщательно подбирая слова.
Он разочарованно покачал головой. Воевода слушал князя, поджав губы. Сил спорить не было; он мог лишь жестами показывать, что не согласен.
— Тебя отравили, а перунов оберег пропал. Мыслю, что один человек сделал и то, и другое. Не промедлил бы ты — может, и не было бы ничего!
Лишь под конец князь не сдержался. Зазвенел его рассерженный, недовольный голос.