Хотел помериться с ним силой, запустить в него со всей мочи футбольным мячом.
— Ты эту рубашку у сестры позаимствовал? — спросил он.
— Мне нужно идти, пап.
— Мы же разговариваем. Разве нет?
— Я должен заглянуть к Дине. Скажи маме, что я там и пообедаю, ладно?
— Я задал тебе вопрос.
— Я слышал. Это моя рубашка, пап. Мои волосы, моя рубашка, моя жизнь.
— Никто и не говорит, что это не твоя жизнь. Однако главный здесь все-таки я и потому имею право говорить о твоих волосах. Да и заплатил за эту пидорскую рубашку тоже я.
Билли стоял посреди кухни. Стоял, казалось, точно на том же месте, на каком стояла до него Мэри, плача и держа обеими руками сумочку.
— Вообще-то говоря, ты за нее не платил, — сказал он. — Я купил ее на свои деньги. Ради этого я и работаю в «Крогере», — чтобы не брать у тебя больше самого необходимого.
— Успокойся, — сказал Константин. — Совершенно ни к чему так распаляться.
— Ты не платил за эту рубашку, — повторил Билли, — но послушай. Я все равно собирался отдать ее тебе.
Он начал расстегивать рубашку, расширяя с каждой пуговицей V, в котором виднелось костлявое, голубовато-белое тело.
— Билл. Ради всего святого.
Билли снял рубашку, протянул ее Константину. Грудь у него была как у скелета, обтянутого словно бы светящейся кожей с выступавшими на ней там и сям яркими красными гнойничками.
— Бери, — сказал Билли.
— Перестань, — ответил Константин. — Перестань сейчас же.
Билли уронил рубашку на пол.
— А как насчет ботинок? — спросил он. — Вот ботинки у меня дорогие. Их хватит, чтобы рассчитаться за две или три пары, которые ты купил мне, когда я пошел в школу.
Билли поднял тощую ногу и стал сдирать с нее высокий, закрывавший лодыжку ботинок. При этом он потерял равновесие, и Константин против воли своей рассмеялся.
— Билл, — ласково произнес Константин. — Билли.
Сын все еще боролся с башмаком; Константин протянул руку, чтобы погладить его по нестриженым волосам. Не выпить ли им вместе? Биллу уже семнадцать, он достаточно взросл для того, чтобы получить дома стопочку бурбона.