Он шагнул вперед и резко взмахнул раскрытой ладонью. Раздался звук, напоминающий удар по мячу на волейбольной площадке. Татарина смело с табурета и отбросило в бетонный угол. Там он и остался лежать без движения, как сломанная кукла.
– Ты что, Сергей?!
У Чуйкова отвисла челюсть.
– Это он... Наташку, – с трудом выдавил Фокин. Сиплый голос его был страшен.
В бетонной комнате наступила жуткая тишина. Каждому стало ясно, что официальный писаный закон здесь действовать перестал, в силу вступил закон мести и справедливости.
– Иди, побеседуй с теми двумя, – по-прежнему сипло сказал Фокин. – Здесь тебя не было, ты ничего не видел и не знаешь...
– Аккуратно... Смотри не переборщи, – тихо ответил Чуйков и вышел.
Татарин пришел в себя, с трудом сел, но его качало из стороны в сторону, и он оперся спиной на шершавый бетон. Смуглое лицо стало белым, как творог.
– Волгоградский проспект помнишь? – с трудом выговорил Фокин. – Женщину в бойлерной помнишь?
Он медленно надвигался на сидящего враскорячку бандита, и тот пытался вжаться в стену, размазаться по ней.
– Или думал, я твой поганый голос не узнаю, тварь?! Татарин издал короткий нечленораздельный звук. Оправдываться не имело смысла. Здесь не суд, здесь нет презумпции невиновности, нет ловкого адвоката, здесь не помогут деньги и угрозы. Есть только прошлое, есть спрос за него и есть ответ, который предстоит держать без всяких ухищрений. Все в точности, как на бандитских разборках, которые братва боится куда больше, чем суда.
Огромная лапа вздыбившегося медведя сгребла ворот кожаной куртки, легко взметнула безвольное тело вверх и швырнула о стену, словно куль тряпья. Гулко екнув внутренностями, Татарин на миг распластался на вертикальной поверхности и медленно сполз на пол. Фокин схватил его за волосы и сильно встряхнул. Послышался скрипящий звук, будто разорвали крепко застроченный шов. Возможно, это лопнула куртка, а может, отрывалась от черепа кожа.
– Это была моя жена, понял, паскуда?!
Татарин судорожно разинул рот, жадно хватая воздух, словно в нервном припадке.
– Я ни при чем! Я ее пальцем не тронул! Я в машине сидел! И позвонил потом... Все!
Фокин сжал челюсти, затем поднес к носу бандита огромный кулак. На среднем пальце блестел массивный золотой перстень.
– Кто «при чем»? Кто трогал? Кто послал? Вопросы звучали тихо, но страшно. И гипнотизирующий взгляд прищуренных глаз был страшен.