Но лучше бы она этого не делала. От жестокого удара по голове женщина на несколько минут отключилась, а пришла в себя уже на цементном полу, с клейкой лентой, туго обмотанной вокруг лица. Губы оказались размазаны по зубам, веки вжаты в глазные яблоки, от прически ничего не осталось, в голове оглушительно бил колокол.
Ее подняли за волосы, тут же брызнули в стороны пуговицы полушубка, и полушубок куда-то испарился вместе с сумочкой и электрошокером. Сильные удары обрушились на лицо, грудь, спину, живот. Били молча и остервенело.
Потом волосы отпустили, и она опрокинулась на холодный пол. Откуда-то издалека сверху прилетел голос:
– Слушай сюда, крыса, если жить хочешь, мужику своему передай: пусть увольняется. И съезжайте на хер отсюда, хоть в Магадан, хоть на Аляску. В Москве вам не жить. На кишках мужниных висеть будешь – поняла, крыса?
– Угу...
Съезжать, конечно. Женщина поняла. Хоть на Аляску.
– Слышь, братан, а она ничего.
Чужие руки с силой обхватили колени, скользнули вверх по бедрам, грубо схватили за самое нежное и уязвимое место.
– Кончай. Этого не приказывали.
– А кто узнает? Чтоб лучше запомнила... Одним рывком юбка задрана на живот, с треском слетели колготки...
– Жаль Татарина нет...
Она замычала. Это был даже не протест, просто судорога голосовых связок: только не это! Не надо! Ну пожалуйста...
* * *– Все прошло нормально? – наконец спросил Фокин, разглядывая влажный кружок, отпечатавшийся на деревянной стойке.
Они сидели в закусочной «Козерог» – маленьком уютном подвальчике недалеко от Лубянской площади. Сотрудники Большого дома любили обмывать здесь очередные звания, награды и должности.
– Нормально, – кивнул капитан Чуйков. – Как и должно быть. Что-то я перестраховался... Ну, давай!
Они выпили, каждый бросил в рот по ломтику сыра, молча пожевали.
"– Нутром почувствовал: что-то не так, – продолжал Чуйков. – Знаешь их собачьи «стрелки» – полоснут очередью из подворотни – и все!
– Бывает.