Потеряв обычную важность и значимость, толпятся в коридоре, потеют от натуги, вглядываясь в непонятные надписи и графы, напряженно краснея сытыми рожами, лупят по клавишам калькулятора... Даже мобильники их тренькают униженно и нечасто, им сейчас не до мобильников: напрягаются, корябают что-то дорогими авторучками, да все без толку – только бланки испортят. Потому и улыбаются заискивающе девчонкам-инспекторам, задабривают мелкими дачками: помогите правильно посчитать да заполните как надо!
Во как стремятся отдать свои денежки! Не какие-нибудь жалкие тридцать долларов – тысячи платят! Тысячи.
А правительство недовольно, только и кричат: налоги! Налоги! Мало собрали, надо больше!
А бедный деляга сидит голый на кровати, выключателем щелкает, жена видит – толку с него не будет, повернулась на другой бок, вибратор расчехлила.
А пусть бы посмотрели, как Савик с первого по седьмое каждого месяца обходит ларьки в районе метро. В этих комках сидит настоящая перхоть. Мелочь, отбросы. Никто из этой перхоти не придет сам, не станет в очередь и не скажет: вот, возьми, пожалуйста, Савик, несчастные тридцать баксов, передай их кому надо, мы свой долг выполняем честно! Больше того, когда к ним приходишь, без всякой очереди – и то норовят увильнуть! А ведь знают, что в случ-чего и до паяльника дойти может.
Вот с такими мыслями Василий Савицкий, он же Савик, двигался по серым московским улицам, направляясь на очередной обход. Он – контролер, даньщик, такая у него работа. Заодно за порядком присматривает на своем участке.
Савик тихо ненавидел свою работу. Не то чтобы ему не нравилось, когда ларечники, завидев его, меняются в лице, Начинают суетиться, сигареты предлагают, пиво... Пиво Савик любил, это да, и всякие там разноцветные безделушки, а особенно – дрыжики страха и уважения на мордах. Приятно.