Евсеев вдавился в спинку кресла.
Мулай Джуба улыбался. Евсеев понял, в чем дело: они в Борсхане, вот почему так жарко, они находятся в подвалах президентского дворца. Алика стоит перед ним, неприлично раскачивая тазом и показывая влажный розовый разрез между ног.
– В кабинете за зеркалом есть тайник... И двойной сейф в гостиной... В марсельском отделении «Лионского кредита» два абонированных сейфа... Нельзя же все яйца складывать в одну корзину?
– Конечно, нельзя! – Мулай Джуба поощряюще улыбался и хлопал его по плечу.
И Алика улыбается розовым разрезом, и Карданов перевернутым ртом на лбу, они одобряют его хитрость и предусмотрительность, и он одобряет их обстоятельность и старательность.
– Обязательно запишите, а то забудете...
Действие сыворотки заканчивалось, Евсеев все чаще замолкал, обводя удивленным взглядом присутствующих. Обсыпанные потом брови выстраивались удивленным домиком. Он возвращался.
И Алика возвращалась, становясь обычной Аликой со светло-оливковой кожей, даже пижамные штанишки и мужская сорочка, наброшенная на плечи, – вот они, на своих местах.
Он все рассказал. Все. Совершенно все. Но, может быть, дело еще можно поправить? Надо только придумать – как?
– Мы здесь уже двадцать две минуты, – сказал Спец, глянув на часы. Потом он посмотрел на Алику, у которой глаза стали похожи на пятнадцатикаратовые бриллианты.
– Иди ты, – сказал Макс. – Я присмотрю за ними. Спец не стал спорить и выскользнул за дверь. Евсеев сидел, скрючившись, в кресле, смотрел в пол. Он покачивал головой, продолжая беззвучно разговаривать сам с собой. Время от времени его челюсти сжимались, под обвисшими толстыми щеками проступала твердая кость. Из оцепенения его вывела Алика.
– Ты баран! – заверещала вдруг она.