Вторая Белая соткалась из снега за спиной хранительницы Обсерватории.
Серая успела среагировать. Серый клинок, чем-то напоминавший свою хозяйку, прочертил новую ленту в воздухе. Слишком быстро. Гораздо быстрее того, что можно было ожидать от её комплекции и размеров оружия.
Но Белая всё ещё фехтовала не в пример лучше.
И она была не одна.
Да, речь о дружеском поединке не идёт, если один из участников находится под контролем некросуггестора.
Я ударил лучом некротизма. Скорее, чтобы ослабить — убить им такого противника я бы не смог за короткое время.
С неба вовремя обрушилась пропавшая Тия.
Серая отскочила коротким порталом, но шаманка просто повесила на неё проклятие крылом, а затем принялась пить жизнь вампиризмом.
В ответ бывшая Кирейрай уже сама ударила волной вампиризма — совсем как делала Тия.
Шаманку чуть отбросило, но та не упала, а лишь щедро зачерпнула энергии хаоса от статуса Далахан.
Загорелся янтарём шрам на шее, и давление ослабло.
— Спи, — прошептала она, кладя руку на затылок Серой.
— Спасибо, — с облегчением поблагодарила Дину-Тию Белая.
— Потом разберётесь, — бросил я. — Терминал!
Уже на входе я понял, что очередной проблемы не избежать. Потому как просто войти я не смог.
В район живота и головы прилетели каменные шипастые дубины, которые крепко сжимали руки, растущие из стены.
Затем часть стены над дверной аркой преобразилась в щупальца, которые принялись поливать нас каменными стрелами.
Белая коротким порталом прыгнула через них, причём, проходя сквозь сплетение рук и мечей, она их заморозила и сделала хрупкими.
Следом Рейн активировал порыв ветра, сменил в полёте форму на каменную и протаранил их, пробивая путь остальным.
— Главный терминал! — поняла наконец Белая.
— Именно! Система бесится потому, что он ассимилирует именно её, а не нас. Все остальное лишь отвлекающий маневр.
— Но ведь это связано с городом, Арктур! С состоянием его жителей!
— Я ещё сам не понял до конца, но факты ты видишь.
Я оказался прав и не прав одновременно.
Сверху на нас обрушились знакомые кадавры — сильно искажённые люди, в которых едва ли осталось многое от людей.