Какой уж тут сон? Вот под утро только и забылся маленько, хвать – ан и проспал…"
"Майер знал, что у Кулько в семействе трое детей, причем младший – совсем еще грудничок. Он вспомнил, как его Иоганн болел в детстве, как он сам – тогда еще молодой рабочий, не высыпался по ночам из-за криков малыша, как шел на работу с чумной головой. Он похлопал по плечу опоздавшего токаря и ласково сказал:
– Ступай, товаристч. Я не стану записайт тфой опозтаний. Ступай…
Кулько забормотал было слова благодарности, но Фердинанд только рукой махнул: что, мол, тут такого? Товарищ товарища выручать должен…
Он записал еще двоих: пропойцу и бездельника Лагутина и Звонарева – первоклассного кузнеца, но очень уж охочего до женского полу.
Майер уже собирался идти и сам, как вдруг прямо на него из кустов выскочил слесарь Зимин.
– Наше вам, камерад Майер. Искать чего тут изволите? Потеряли чего, али не потерямши ищете?
Майер презрительно скривил губы:
– Я искать ты, товаристч Зимин. Ти опаздайт. На тридцать три минут унд четыре секунд.
Мастер потряс своими часами перед лицом рабочего, в ответ на что Зимин зло ощерился:
– А ты и рад! Только и знаешь, что рабочего человека, который своими мозолистыми руками, – тут он сжал перед лицом Майера свои поросшие рыжим волосом кулаки, – подлавливать, да под штрафы да выговора подводить! И ведь все ищешь, все вынюхиваешь!
– Дисциплинен ист дисциплиннен, – ответил мастер спокойно. – Работайт – полючи, нихт работайт – нихт полючи. Ти не работайт – ти не полючи деньги, ти полючи фыкофор! Это ист прафильно, это ист по-сталински унд по-тельмановски.
Зимин нехорошо осклабился:
– Ты не марай святое имя своим языком жандармским, собака колченогая! Тебе бы только и дела, что записать! Понаехали тут, дыхнуть уже нельзя! – Он снова взмахнул цыпкатыми кулаками. – Ну, давай! Пиши, в господа богу, душу, мать! Пиши, морда фашистская!
Майер задохнулся от возмущения.