Это зависит от личности, а не от тупых стереотипов. Тебе не похер, что о тебе думает кто-то? Ты сама должна знать, кто ты, чего хочешь и чего достойна.
– Может быть мне не похер, что обо мне думаешь ты! – Аня так резко дергается, бросая в меня словесную бомбу, что ей удается вырваться.
Она отходит назад, сжимая в кулаках полотенце на груди. Если бы она знала, что я о ней думаю и что хочу сделать, то побежала бы писать заявление в полицию. Прямо сейчас…
– Ты из-за этого расплакалась?
В синих глазах вновь появляются слезы.
Уверенно приближаюсь к Никитиной и обнимаю, отрывая от пола. Я не знаю, что сказать. Не умею говорить о таких вещах, поэтому целую малышку, не закрывая глаз. Впиваюсь в припухшие соленые губы, заявляя о своих правах. Вижу, как ее веки опускаются, дрожат мокрые ресницы, и…
Она отвечает с таким облегчением и отчаянием, словно только этого и ждала. Тут не нужны слова.
Хорошо, что ей есть восемнадцать. Меня бы точно посадили.
Двигаюсь вместе с Аней по комнате в сторону кровати. Ставлю на ноги и стягиваю полотенце. Глажу обнаженную спину, поясницу, ягодицы. Чувствую нежность ее кожи, мурашки и легкую дрожь.
– Никита, – задыхаясь шепчет Аня, – не уверена, что выдержу еще один…
– Ш-ш-ш… Я знаю.
Я все еще голоден, но это лайтовый голод, как в ожидании десерта, после основного блюда. Теперь я, наверное, смогу быть сдержаннее, чтобы до конца насладиться каждым моментом, а не сорваться с цепи. Но это не точно.
Подталкиваю Аню к постели и помогаю лечь. Занимаю место рядом, хватаю ее ладошку и опускаю ниже живота:
– Видишь, как я хочу тебя? Что ты делаешь со мной? Будь смелее, малышка.
Аня пододвигается ближе и прижимается ко мне, целуя губы. Влажные волосы щекочут кожу. Она пахнет моим гелем для душа, но все равно дурманит своим собственным запахом. Гребанная токсикомания уровень второй… Аня отклоняется и забирается рукой мне в боксеры. В глазах восторг, на губах хитрая улыбка.