– Неужели? – сразу же усомнился Жюст.
– Подумайте сами, – раздраженно бросил Дайон. – С чего вдруг кому-то понадобилось перевозить герцога?
– Да кто его знает? – Партизан пожал плечами. – Может, показать ему что-то хотят.
– Что? – криво усмехнулся Дайон. – Красивый закат?
– Виселицу. Вчера на площади повесили троих наших, – Жюст скрестил руки на груди. – Возможно, мальчика хотят запугать.
– Да он и так напуган! – возразил Дайон. – Сидит в камере и трясется, как осиновый лист.
– Не смейте так говорить!
Кто-то бросился на герцога, едва не свалив его с ног.
– Мэтью, назад! – приказал Жюст, оттаскивая своего человека. – Если хочешь оставаться моим секретарем, будь добр вести себя сдержаннее! А ты запомни: таких слов я больше слышать не желаю, – жестко обратился он к пленнику. – Надеюсь, мы поняли друг друга?
– Вполне, – процедил герцог.
Мэтью снова замер у порога, опустил голову, но все равно зло сверкал глазами из-под длинной челки.
– Как это благородно: бить человека, у которого связаны руки, – криво усмехнулся Дайон, дождался, пока парень покраснеет и повернулся к остальным.
– Кого?
– Руажа. Или кто там за главного, – отозвался герцог, понимая, что едва не выдал себя.
– Что скажешь, Жюст? – подал голос партизан.
– Что нам не стоит обсуждать наши планы при посторонних, – отозвался тот, все еще разглядывая герцога.
Сколь ни сильно было его желание остаться, Дайону пришлось вернуться в камеру. Он с трудом дождался, пока конвоиры уйдут, а потом напускное спокойствие слетело с него, как не бывало. Герцог заметался по небольшому пространству, словно зверь в клетке.
Больше всего удручала неизвестность. За любую, самую незначительную новость о сестре Дайон отдал бы сейчас целое состояние.
Но состояния у него в данный момент, увы, не было, как не было и ни малейшей возможности узнать, что в итоге решили повстанцы.
На этих мыслях Дайон заставил себя успокоиться. Если он хочет вернуться обратно, в свое время, ему нужно сохранять хладнокровие. В конце концов, самообладание герцога Левансийского стало притчей во языцех.
Дайон горько усмехнулся.