Или то просто отблески дрожащего огонька свечи?
— Во благо, ваше высокопреосвященство. Ведь в замке графа я не смогла бы… — Нашить трусы, вы в курсе, что это и куда надевать, с вашим-то целибатом? — Дать людям так много, как я смогла, находясь во дворце. Как находясь здесь.
Кардинал многозначительно хмыкнул. Мне стоило бы покраснеть, пристыдиться, мол, да, понимаю, такая материя, но Мария Успенская уж точно не впадала в священный трепет при виде женского белья. А может, кардинал подумал о госпитале.
Спросить бы, что со мной будет.
— Вы заслужили порку, — посерьезнев, заметил кардинал, — я приказал бы вас выпороть. Я даже думаю так… прикажу непременно.
Воля твоя, раздраженно подумала я. Выпорют, подумаешь. Ну, это больно. Но не больнее, чем отмерзшие до бесчувствия ноги и руки. Не больнее, чем отравиться какой-то дрянью на промежуточной станции и просидеть до самой Варшавы в туалете плацкартного вагона — и туалет лучше никому себе не представлять.
— Но господь спросит с меня за это.
Тут бы начать с самого что ни на есть начала: понимаете, ваше высокопреосвященство, я вообще не из этого мира, хотите, я докажу и обложу вас родным трехэтажным? А еще я могу…
— Когда-то, — продолжал кардинал негромко, — я задался вопросом: видящая ли вы.
— Это ведь была не она? — спросила я. — Не Адриана?
— Конечно, нет. Почему вы сказали правду?
Да, он меня раскусил. Кусать было, собственно, нечего. Времени все разузнать у него было достаточно. Будут казнить или миловать меня или графа? А может, достанется герцогине де Бри?
— Мне смысла нет лгать, ваше высокопреосвященство.
— Его величество и маркиз де Сото считают, что нет, не было и не будет возле ее величества никого более преданного, чем вы. — Кардинал сменил тему — я насторожилась. Вот он сидит за столом, дедулечка миленький, в чем душа держится, ничего более обманчивого, чем внешность, тоже нет и не было никогда. — И маркиз подал мне замечательную идею — выдать вас замуж.
Вот это нечестно.