Увы, то время безнадежно ушло. Он этого не понимал, а мне надоело снимать лапшу с ушей.
Я повернула пистолет боком, слепая под его ладонями, на ощупь прижала дуло к ямке между плечом и ключицей и нажала на спуск.
Пространства между нами почти не было, так что отдача ударила меня пошедшим назад затвором. Неожиданно и больно… От близкого выстрела зазвенело в ушах. Зато с моего лица исчезли чужие руки. Эмиль отшатнулся, хватая воздух ртом.
Я ожидала крик, но он сдержался, только вдохнул поглубже, стискивая простреленное плечо.
— Предупреждала же! — выкрикнула я. — Ты никогда меня не слушаешь!
Эмиль держал раненую руку на весу, согнув в локте. Пиджак под ключицей напитался и потемнел, кровь побежала по складкам дорогой ткани, рукаву, и закапала на пол. Испортила ему костюм.
Он смотрел мне в глаза. Пальцы на ране хищно сжались, словно он хотел причинить боль себе, раз мне не может.
Я не знала, что он скажет, но судя по тому, как напряженные плечи затрясло от ярости, сказать было что.
Только Эмиль собрался вылить на меня гнев, как дверь распахнулась. На пороге стоял перепуганный Феликс. Как глупо выглядит удивленное лицо: рот открыт, глаза лезут на лоб.
— Что случилось? — растерянно спросил он. — Кто стрелял?
Взгляд метался между мной, все еще стоящей у стены с пистолетом, и Эмилем. Бывший повернулся к Феликсу, и широкая спина закрыла мне обзор. По плечу сзади тоже расплылось пятно — пуля прошла навылет.
— Уйди! — сдавлено рыкнул Эмиль. — Это личное дело!
Феликс помедлил, рассматривая окровавленного брата, но с треском захлопнул дверь. Мы остались одни и мой пульс подпрыгнул.
Черт возьми, он заслужил эту пулю! Когда мы жили вместе, он мог меня ударить, но никогда остальное. Как он посмел?
Эмиль стоял ко мне спиной и молчал.
Да скажи ты что-нибудь! Сколько можно собираться с мыслями? Палец мелко дрожал на спусковом крючке, я не знала, что будет дальше, но приготовилась к перестрелке.
Сердце билось часто и болезненно, я только сейчас заметила, что задерживаю дыхание.
— За этот выстрел я ничего тебе не сделаю, — наконец еле слышно сказал он. — Я оставил шрам тебе, ты мне, все справедливо. Но если выстрелишь в меня еще раз, я тебя убью.
От напряжения в мышцах меня начало трясти. Ненавижу, когда он говорит тихим голосом — непонятно, чего ждать. Лучше бы орал.
— Я думал, ты растаешь, — добавил он. — А ты не лед, ты камень.
Ну да, я во всем виновата.