Но что-то Егору подсказывало, что Дани здесь нет. Она же не идиотка, чтобы добровольно прийти к нему в дом?
И снова вопрос: почему открыта калитка?
Ещё одна попытка дозвониться до неё. Телефон в его руке едва не треснул от силы, с которой он его стискивал. Но она всё ещё игнорировала его звонки. Сучка. Маленькая свирепая ведьма.
Спустился вниз и сразу же наткнулся на её мать.
— Егор! — Марина широко улыбнулась и распахнула для него свои руки. Лицемерная тварь, — рада видеть тебя!
— Привет! — привычно подыграл, принимая объятия, — и я.
Ну же, скажи, что ваша дочурка явится сюда с минуты на минуту...
— Саша вернулся. Забыл что-то, — отмахнулась женщина, — мама тебе сказала, что я принесла морковный торт? Ты же любил его?"
"— Да, — усмешка была произвольной. Не успел проконтролировать, но понадеялся, что её мать не заметила скепсиса, с которым он ей ответил, — вам бы в кондитеры, тёть Марин. А не в юристы...
— Хобби должно оставаться хобби. А моё юридическое образование неплохо кормит, — женщина мягко улыбнулась и, дождавшись ответной улыбки, перевела взгляд на его руки.
Всё те же полумесяцы. Едва заметные. Почти зажившие. Но Марина их заметила.
Можешь ли ты догадаться, чьих рук это дело? М?
Ты будешь крайне удивлена...
— Даниэла тоже здесь? — поинтересовался, удивляясь собственной наглости.
— А? — Марина растеряно захлопала глазами, — ой, нет! Она не поучаствует в ужине. Но всем передаёт привет!
Он мгновенно раскусил эту насквозь фальшивую улыбку.
Как же... привет она передаёт...
— Марин! Не поможешь мне?
Мам... ты не вовремя...
Егор отступил в сторону, пропуская свою мать. В её руках был большой поднос, на котором красовались горшочки. Запах был восхитительным. Парень повёл носом. Он был голоден как волк.
— Давай мне, — перехватил у Тамары тяжёлый поднос, — а отец что-то говорил про мясо по-французски.
— Мясо тоже будет!
Пока женщины продолжали колдовать на кухне, Егор вышел во двор, заставая там своего отца и Александра.
— Я думал, что ты бросил, — покачал головой Эдик.
— Бросал. Не затянуло, — заполнил лёгкие привычной горечью.
— Я бросал раз шесть, — произнёс Ксенакис, — бесполезно.
— Это потому, что не по собственному осознанию, — Эдик задумчиво посмотрел на вспыхнувший уголёк возле лица сына.
— Ну да.