Я прекрасно понимала, что папа присматривает, что ему докладывают, пусть не обо всём, но тем не менее, но ответ, который давала самой себе — папа политик, он поймёт, — застрял в горле.
Да, папа политик, но регулярные визиты в мужское общежитие — это перебор. Хуже того, я не смогу их объяснить!
— Кир! — выдохнула уже в панике.
А брюнет как раз на крыльцо общаги внёс и вознамерился поставить на ноги. И поставил бы, если б не мёртвая хватка, которой в его шею вцепилась.
— Мелкая, да не волнуйся ты так… — вздохнул боевик.
И только когда за нами закрылась дверь его комнаты, признался:
— Эмелис, всё хорошо. О тебе Морвен лишнего не болтает.
— Откуда знаешь?
Синеглазый подарил ещё одну улыбку и не ответил.
Я могла допытаться, вытрясти из сообщника подробности, но делать этого не стала. Зачем? Кир не врёт, я точно знаю, а остальное… О Всевышний, кажется, теперь поняла, почему всё вот так, почему упустила контроль над ситуацией.
— Любимый, ты дурно на меня влияешь."
"Боевик изобразил удивление и осторожно поставил на ноги. Тут же стянул с меня шапку и занялся застёжками шубки. Что и требовалось доказать!
— Кир, прекрати.
Я попыталась отвести его руку, но вместо желанной свободы получила крепкие мужские объятия и лёгкий поцелуй в губы.
— Любимый, ты дурно на меня влияешь, — повторила чуть тише, потому что… голос от этого мимолётного поцелуя ослаб. — Прекрати вмешиваться в мои дела.
В глубине синих глаз вспыхнули едва заметные искорки. Гнев? О Богиня, с чего бы?
Зато голос Кира прозвучал подчёркнуто мягко:
— Эмелис, вынужден напомнить, ты — моя девушка. Поэтому я решал, решаю и буду решать проблемы, которые ты наивно считаешь своими. И это не обсуждается.
Хорошо, что руки боевика по-прежнему талию сжимали, иначе я бы непременно осела на пол.
— Любимый, это возмутительно!
— Аргументы? — Он стал непривычно серьёзным и строгим.
Впрочем, лгу. Я уже видела такого Кира — в столовой, когда он объяснял сокурсникам пагубное влияние любопытства; на арене, когда с Кангом, а после с Кейном разговаривал; и перед женской общагой, когда бои запрещал.
Разговор грозил перерасти в ссору, а ругаться не хотелось. Поэтому набрала в грудь побольше воздуха, сказала со всем спокойствием, на какое была способна:
— Кирстен, если так пойдёт и дальше, то по возвращении в Верилию меня сожрут.