Оставив машину на стоянке, она, как обычно, дождалась очередного автобуса, выплюнувшего из своих недр горстку помятых пассажиров, и увязалась за торопящимися в сторону ее дома согражданами. Народ постепенно отсеивался, сворачивая то вправо, то влево и вселяя в Марусину душу тоскливый страх перед внезапным одиночеством. Наконец на финишной прямой остался лишь один некрупный субъект в вязаной шапочке, с двумя позвякивающими при ходьбе авоськами. До заветной двери оставалось всего ничего, когда дядька вдруг с утробным уханьем исчез из поля зрения, оставив на обледенелом заснеженном асфальте лишь круглую голову в шапочке.
– Сходил за пивом, – горестно выдохнули останки, обдав ее вполне реальным запахом перегара. – Ноги бы этим дворникам повыдергать! Паразиты! Так ведь и убиться можно! Чего пялишься? Помоги, не видишь – провалился я!
«Люк был открыт, – сообразила она. – Туда должна была упасть я! Значит, все это не просто угрозы…»
Стуча зубами, Маруся за шкирку выволокла пострадавшего дядьку из люка и на ватных ногах поковыляла домой.
И вот опять этот страшный звонок.
«Может, заявить в милицию? – тоскливо подумала Маруся. – А что я им скажу? На смех только поднимут. Небось ответят, что нет трупа, нет и дела»."
"Ее давняя знакомая, Лариса, на глазах которой Маруся выросла и с которой у нее, несмотря на двадцатилетнюю разницу в возрасте, сложились какие-то непонятные дружеско-покровительственные отношения, придерживалась того же мнения.