Льдов, по-моему, тогда был еще жив? Она пообедала (я знаю это, потому что я сама прибегала домой с работы за банкой, у нас в институте продавали дешевое подсолнечное масло, а заодно и перекусила) и прилегла, сказала, что ей нездоровится… Это сейчас я понимаю, как называется это ее нездоровье, но разве могла я тогда предположить, что она ждет ребенка… Вы осуждаете меня, считаете меня никчемной матерью, которая упустила свою дочь, но мне действительно и в голову не могло прийти ТАКОЕ! Поверьте мне… Она была хорошая, послушная девочка, и у меня к ней никогда не было никаких претензий… Вот разве что эта ее влюбленность… Скажите, а сейчас невозможно определить, от кого у нее был этот ребеночек.
– Я пока не готов ответить на этот вопрос, но уверен, что в ближайшее время все выяснится… Пойдемте все-таки позавтракаем, выпьем чайку, а уж потом вы мне расскажете, что делала Наташа в тот день после обеда…
За столом Голубева чувствовала себя явно неуютно, она выпила полчашки чаю и отодвинула от себя тарелку с бутербродами:
– В горло не лезет.
– Вы имеете в виду – нельзя расставаться со Льдовым?
– Ну да!
– Теперь, когда вы все знаете о своей дочери, вы можете предположить, что и вышеперечисленные подружки Наташи вели подобный образ жизни…
– Простите, у меня в голове так и не уложилось то, что вы мне сказали… Может, это ошибка? – Голубева жалобно, по-бабьи, разрыдалась, словно долго сдерживалась, обманывая самое себя, а теперь вот не выдержала, дала волю слезам.