Весь день промаялась, домашняя работа не клеилась, все валилось из рук, а в голове как в замедленной съемке проплывал их поцелуй с Авериным."
"Такой тягучий, обволакивающий, от которого кожа становилась настолько чувствительной и уязвимой, что одежда казалась наждачкой. Хотелось сбросить ее всю и обернуться этими поцелуями…
Оля вздрагивала и трясла головой, пила кофе и становилась под душ — ничего не помогало. Устав бороться с собой, позвонила в больницу узнать, как состояние Аверина.
Нормальное у него состояние, сказали ей, поужинал и спит.
Да нет же, стрескал все, еще и возмущался, что не позволили из ресторана себе еду заказать, мало ему, видите ли. Она вот еле заставила себя кусочек сыра съесть. А ему и нельзя много, внутри одни швы.
Хотя кто его знает, может он и правда там себе все новенькое отрастил. Дальше неизменно в памяти всплывало, как она сидела на нем, и мысли снова возвращались в наезженную колею.
Так вроде бы и отбивалась достаточно, и вырывалась, даже геем обозвала и маньяком. Кто ж виноват, что у него такие сильные руки, у нее все ноги в синяках вверху, там где он ввинчивал свои пальцы…
В воскресенье сестра подбросила племянников до вечера, и это здорово отвлекло от надоевших раздумий.
— Ольчик, выручай. Отдежурь за меня в ночь, а? Я потом в рабство тебе продамся!
Она от радости чуть по комнате не запрыгала. Долго кивала, пока не сообразила, что Лешка ее не видит.
— Хорошо, Леш, конечно подменю.
И все-таки запрыгала. В отделение чуть не влетела, вовремя вспомнила, что нормальные доктора на работу приходят чинно и собранно. Вот и она так пришла. На крыльце постояла, отдышалась и пришла.
Охрана на входе стояла как почетный караул, у палаты тоже маячили двое.
Привезли парня с аппендицитом, потом женщину после ДТП. В отделение Ольга вернулась совсем поздно, сбросила туфли и устроилась на диване с чашкой кофе. В ординаторской никого кроме нее не было.