Густо кашлял, надрывался пожилой мужчина. Среди гражданских одежд мелькали военные френчи, шинели – в основном раненые, брошенные своими сослуживцами. Умирал, подрагивая, седой унтер – он лежал на боку, плохо перевязанный, мутные глаза его постепенно превращались в стекляшки.
Оперативники лавировали между телами, отводили глаза, если кто-то устремлял на них тоскливый взор. Плакала маленькая девочка в коротком детском пальто фасона «колокольчик». Совсем еще ребенок, годика три-четыре, кудрявая, светловолосая, с большими глазами – она сидела на коленях и размазывала слезы по щекам.
Ракитин опустился на корточки. Девочка всхлипнула, устремила на него жалобный взгляд. Он что-то спрашивал: где мама, бабушка? Крошка лопотала, а он почти не понимал. Бежали с мамой, которую зовут Гретхен, все было так страшно, что-то громко падало, бабушка осталась в доме, а почему она там осталась, маленькая Хильда не знает, мама плакала, говорила, что бабушка позднее придет…
– Товарищ майор, пойдемте, чего застряли? – сказал Вобликов.
– А вы следите, чтобы не пальнули.
Как-то тронули молящие детские глаза. Она не отворачивалась, не шарахалась в ужасе – доверчиво льнула к незнакомцу.
– Чей ребенок? – строго спросил Андрей, озирая присутствующих.
Люди опускали глаза, в лучшем случае пожимали плечами.
– Мне кажется, она оттуда пришла… – подала голос пожилая фрау в драповом пальто и показала глазами в дальний конец перрона. – Наверное, с лестницы спустилась… Людьми забита вся станция, вплоть до выхода… Я пыталась у нее спросить, она не может ответить. А искать ее родственников нет сил…
Ракитин взял ребенка за руку и повел к выходу.
«Вот и вывалялись в простом немецком народе… – комментировал происходящее Корзун. – Конечно, времени вагон, давайте всем поможем…»
Несколько раз Ракитин громко вопрошал: чей ребенок? Никто не признавался.