Противоречия бились в груди смертным боем.
– Забыть никак не можешь, – констатировал Бубновский. – Ну и зря, Ракитин. Я ведь тогда душой болел за нашу власть, искренне мечтал избавить страну от вражеских элементов… Они везде тогда окопались, во всех структурах… А потом я честно воевал, хоть у кого спроси… Слушай, Андрюха, – встрепенулся Бубновский, – а может, замолвишь за меня словечко? Дескать, хороший человек, много лет его знаю, вместе воевали на озере Хасан, все такое… Ты же фигура с положением, к твоему мнению прислушиваются… Или советом поможешь – что мне сделать, чтобы вырвать из биографии эту черную страницу, связанную с пленом?
– Не помогу, – отозвался Ракитин.
Он развернулся и, не прощаясь, двинулся прочь. Бубновский еще что-то говорил ему вслед, упрашивал вернуться, потом стал выкрикивать обидные слова. Но устоял майор, не самый благовидный поступок – избивать военнопленного. Расстрелять – можно, сослать на Колыму без права возвращения – тоже вариант.
Навстречу спешил спрыгнувший с подножки «Виллиса» взволнованный лейтенант Вобликов.
– Товарищ майор, есть новости от Крейцера, «Соната номер два», так сказать… – голос лейтенанта дрожал, словно он еще прыгал на машине по ухабам. – Крейцер сообщает, что Трауберг собирается покинуть бункер и направиться в район Тюрлихплац, у него там неотложные дела. Потом намерен вернуться обратно… Но кто его знает, вернется ли?
– Подробности есть? – Ракитин резко встал.
"– Есть. Наша Лизавета Петровна, дама дотошная, фиксирует все, что слышит, а Крейцер – педант, он на этих подробностях собаку съел. Сигнал от Крейцера поступил в 16.30 по берлинскому времени. – Оба вскинули руки с часами. 17.01 – и именно по берлинскому времени. Не жить же по Москве, которая сейчас бог знает где! – Он лично слышал, как Трауберг с кем-то говорил по телефону, при этом связь постоянно прерывалась, и он ругался. По-видимому, собеседник настаивал на личной встрече, причем как можно дальше от правительственного квартала.