Она бежала дальше, отдавливая руки упавшим спортсменам. Какой-то человек в спортивном костюме и со стартовым жезлом выскочил на дорожку. В его губах был зажат свисток, и тот свистел, свистел надрывно, но и свист, смешиваясь со звоном в ушах, не мог прорваться к ней.
«Друг! Давай останемся просто друзьями!» — и она без раздумий влетела в этого человека, и тот упал, крича что-то невнятное про ее мамашу. Без разницы. Она бежала дальше. Крики, стоны — разве могло это всё заглушить те оглушительные раскаты дьявольского смеха, что застилали ее слух, ломали ее изнутри, поглощали душу?
Вера рыдала на бегу, слёзы заполнили глаза, закрыв мир полупрозрачной пеленой, из носа нещадно текло, из-за чего сопение сделалось еще громче, сквозь сомкнутые бешенством зубы прорывались всхлипы.
Выскочила из парка — и бежала дальше.
Волны клубились, ударяясь о берега, вода клокотала, звала ее к себе и ехидно посмеивалась. Вихры пены взлетали над рекой и тут же утопали в маленьких водоворотах. Нырнуть — прямо в этот водоворот, чтобы наверняка. И всё. Удар о воду сломает ей шею, или она просто захлебнется, и всё это закончится. А через пару дней ее тело, обглоданное рыбами и вспухшее от воды, выловят рыбаки уже в другом городе, на севере.
Боль. Сердце болело. В правом боку немилосердно кололо. Она задыхалась, готова была закашляться от пыли и выхлопных газов. Но она бежала. Не могла остановиться. Бег теперь был всем, что у нее оставалось.
Ступни как будто сплющило. Каждый шаг отдавался отчаянным стоном убитых пальцев.
Вера не знала, сколько прошло времени, когда она наконец остановилась. Уже начинало темнеть, а с Толиком она разговаривала ещё в пять часов вечера.