Его база прогнила, струны порвались, колки выпали, а плашки аккордов облупились и потрескались.
— Прости, — прошептал Хаджар.
Он прыгнул внутрь озера из тьмы. В самую его глубь.
В самую глубь собственной души. В её выжженную отсутствием мечты черноту. Каждое движение Хаджара опаляло его.
Оно отнимало у него силы. Оно отнимало у него ноги, заменяя их на деревянный костыли. Отнимало красоту лица, делая его уродливым и страшным.
Вытягивало силу из мышц.
Стирало смуглость с кожи, оставляя после себя жуткие, зловонные язвы и струпья.
Оно отнимало у него сверкающую броню, оставляя лишь старый, видавший виды плащ с капюшоном.
И там, в глубине выжженной души, он увидел маленький, синий огонек.
Он обнял его, прижал к себе и прошептал:
— Прости.
Уродец, спрятавшийся под плащом, прижимал к себе маленького, синего птенца Кецаль. Символ свободы.
Хаджар прижимал к себе собственную мечту.
— Не бойся, — услышал он голос. Свой собственный. — Я всегда буду с тобой. Я — твоя сила. Ты — моя сила.
Птенец расправил крылья.
И когда они оба покинули эти загадочные глубины души, то к царствовавшему здесь мраку добавилось маленькое пятнышко синего света.
Свидетельство того, что как бы ни была могущественна тьма, свет никогда не сдаться. Ибо свет бывает не только белым и простым. На самом деле его оттенков так много, что ни одно живое существо не может увидеть и познать всей сложности света.
* * *Когда стих вихрь черной силы, то Орун смог, наконец, разглядеть своего ученика. Хаджар, сидя в позе лотоса по центру гнезда, выглядел как-то… иначе.
И это не было связано с тем, что с его тела пропали все шрамы, что мышцы стали чуть плотнее и крепче, да и сам он казался немного выше и даже красивее, чем прежде.
Нет, просто ученик выглядел более целостным. Будто отыскавшем что-то, что потерял за время своего пути.
Он выглядел Рыцарем Духа.
— Кья, — пронзил небеса клич Стальной Птицы.
— Посмотрим, как ты справишься с этим противником, — усмехнулся Орун. — Мой ученик… Хаджар Дархан, Рыцарь Северного Ветра.
Глава 791
Глава 791
Хаджар открыл глаза и улыбнулся. Давненько он уже не просыпался в окружении белых стен, глядя, при этом, на такой же белый потолок.
И, что происходило еще реже, не просыпался он на мягких, теплых перинах. Которые, более того, были не небрежно брошены на холодную, временами еще мокрую землю, а заботливо уложенные на кровать.