Сделала ли это Аркемейя, чтобы насолить другим молодым девкам (хотя на её фоне меркли даже звезды, не говоря уже о деревенских девчатах. Но Хаджар и без того ни на кого другого, кроме охотницы, не смотрел) или по каким-то другим причинам, Хаджара это не волновало.
До самого вечера, когда зажглись первые костры глядок, они провели в постели, в шкурах зверей, позволяя себе наслаждаться обществом друг друга. Теплом тел. Жаром сердец.
Сабли Аркемейи и ножны Синего Клинка Хаджара вот уже несколько недель, за ненадобностью, лежали в подполе.
Хаджар гладил шелковые волосы охотницы, а та ластилась к нему дикой кошкой.
Так ли выглядела любовь?
Он не знал.
Да и не хотел знать.
Когда Аркемейя была рядом — свободная, дикая, гордая, он чувствовал себя целостным. Собранным по кусочкам, на котрые его постоянно стремилась разбить жизнь. Она делала его собой. Давала цель. Дарила силу. Силу большую, чем он мог получить от меча, его мистерий и всего, что было связано с путем развития.
И если не это любовь — то что?
Да, их отношения не выглядели так, как их воспевают барды и менестрели или как складывают в детских сказках бродячие рассказчики.
Но, все же, им было хорошо вместе. Так хорошо, что когда Хаджар касался Аркемейи, он чувствовал, что что-то резанирует в нем самом. Внутри него.
Это было то чувство, которое когда-то давно ему описывали сперва Неро, а затем и Эйнен.
Аркемейя была той единственной.
Может это и есть — любовь.
А не те розовые сопли, о которых мечтают маленькие девочки и которым подражают маленькие мальчики…
* * *Хаджар проснулся от стука в окно.
— Ну давай не пойдем, — нежно протянула Аркемейя и потянулась кошкой. Шкуры частично прикрывали её тело, но это делало и без того соблазнительную фигуру еще более желанной.
— Пермовка просила проводить её на глядки, — напомнил Хаджар и мысленно дал себе пощечину, дабы не пасть жертвой открывшихся ему видов обнаженной плоти.
— У неё есть отец. Пусть он и проводит.
— Ты ведь знаешь, — Хаджар, пусть и нехотя, опустил руку на пол и поднял с него штаны. — после смерти старшей дочери, Грашт почти не выходит из мастерской.
Аркемейя промолчала. Они ведь не успели тогда всего на пару мгновений.