Мама считает, что пофиг на современность, детский разум настолько гибок, что освоит он всю эту фигню мгновенно, а потому и незачем с раннего детства обучать малышей и забивать мусором их головы. К тому же, скажем, к Петькиным семи годам будет новое поколение гаджетов, с новыми инновациями и наворотами. Гораздо более упрощенными для пользования, и зачем тогда ему осваивать сегодняшние модели.
– И вы с этой теорией согласны?
– Я на распутье, – усмехнулся Барташов. – Но поскольку воспитывает его и занимается им мама, то предоставляю ей в этом деле карт-бланш.
– Я? – удивилась Мира и позволила себе признание: – Вот уж нет. Я абсолютно уверена, что они умнее меня и заняты только тем, что проверяют, насколько можно «продавить» эту тетку в манипулировании ею. И не только меня, а любого взрослого.
– А как же Петька? – сильно подивился такому признанию Барташов.
– Петя-я… – задумчиво протянула Мира. – Это совсем другое.
– Что? – посмотрел он на нее внимательным, изучающим взглядом.
– Не знаю, – глядя Андрею в глаза, призналась Мира. – Сама не знаю.
– Объясните, что вы чувствуете. – Он смотрел на нее внимательно, став в момент сосредоточенным, настороженным.
– Это трудно, Андрей Алексеевич, – снова обратилась к нему с отчеством Мира.
И закрылась. Он это не просто увидел, а прямо-таки почувствовал, как будто что-то захлопнулось, закрылось у нее внутри. И противостоял ее отступлению:
– Вы на меня все еще обижаетесь за то, что я тогда наговорил вам на пляже, Мира? – осторожно, проникновенно понизив голос, спросил он.
Она молчала. Молчала и смотрела на него в упор, что-то непростое решая про себя. Барташов не торопил, ждал, неосознанно затаив дыхание, чувствуя каким-то наитием странную важность этого момента, словно они подошли к чему-то значимому, переломному.
И смотрел на нее, смотрел.
И уловил, ощутил, когда она решилась…
– Нет, – чуть вздохнув, ответила девушка, не отводя глаз от его прямого взгляда. – Я не держу на вас обиды.