Горячее мясо обжигало язык, в животе толкался Мишка, и жизнь казалась такой чудесной.
— Я самая счастливая, — заявила она мужу, а он потянулся к ней и радостно чмокнул. Нельзя, нельзя вслух говорить такое. Даже думать нельзя.
Где оно теперь, это счастье?
В комнате заворочался малыш, позвал спросонья. Лиля встала и на ватных ногах пошла к сыну. Легла рядом на двуспальную кровать, где, развалившись, спал их с Иштваном сыночек, и чуть слышно поцеловала ребенка в висок.
— Спи, мой хороший, — прошептала она.
— Между вами раньше что-то было? — полюбопытствовал по дороге на работу Стас у задумавшегося Бессараба.
— Да, — добродушно отмахнулся тот, улыбаясь. Хоть остаток ночи он провел, размышляя, что предпринять дальше, настроение казалось превосходным. Вижу цель — следую к ней.
— Серьезное что-нибудь, или так, шуры-муры? — не унимался Стас.
Хотелось послать его или посоветовать следить за дорогой. Но Иван решил завербовать себе союзника.
— Заявление в загс чуть не подали. И Света — от меня, — признался Иван и посмотрел на Стаса. Ему стало интересно, какую реакцию на собеседника произведет его признание.
— Что-то помешало? — бесстрастно полюбопытствовал Говоров. Ивану почудилась издевка в его голосе.
— Сверни на повороте, заедем ко мне. Нужно переодеться, — велел он, игнорируя вопрос.
Родной дом встретил ароматами кофе и выпечки.
— Только что сварила, — сообщила Александра Васильевна, его домработница.
— Мы уже завтракали, — отмахнулся Иван.
Домработница всплеснула руками. Бессараб направился в кабинет, позвал за собой Стаса:
— Иди сюда.
Он достал из ящика массивного письменного стола, отделанного резьбой, фотографию в рамке и протянул другу.
— Смотри.
— Откуда у тебя фотография Светы? — изумился тот.
— Это Таня — моя сестра. Она умерла. Помнишь, я рассказывал?
Стас кивнул и уставился на снимок.