Внимательно, стараясь не пропустить ни единой детали, старшина рассматривал поле. Изрытое минными осколками, побитое разрывами, осложненное небольшой низиной, переходящей в глубокий овраг, оно было не самым удобным местом для прохода. Но на их стороне дубнячок, забиравшийся острым уголком прямо в середину нейтральной полосы.
Ближе к первому проволочному ряду стояла подбитая почерневшая немецкая самоходно-артиллерийская установка, возле которой лежало три изрядно истлевших трупа. Вот только кто они — немцы или свои, — понять было невозможно.
В бронированном наблюдательном пункте старшина не чувствовал тошнотворного трупного запаха разлагающейся человеческой плоти, но на позициях он ощущался всегда, буквально преследовал всю войну, начиная с ранней оттепели и заканчивая заморозками. К нему привыкаешь, он становится неотъемлемой частью происходящего — как грязь или как рваные куски проволоки, торчащие из земли.
Этот сравнительно небольшой пятачок, изрытый взрывами, с возвышением на окраине лиственного леса, несколько раз в течение последних дней переходил из рук в руки.
Нейтральная полоса была изрыта многими ломаными линиями траншей, уже изрядно засыпанных разрывами; повсюду из осыпей суглинка сломанными и расщепленными ребрами торчали бревна блиндажей и землянок. Черными обгоревшими глыбами, потерявшими первоначальную строгую геометрию, стояли повсюду подбитые бронемашины. По правому флангу, где располагалась советская батарея, валялись изуродованные взрывом некогда грозные, наводящие ужас штурмовые орудия.
По левому флангу находились бывшие немецкие позиции. Повсюду щедрой россыпью валялись пулеметные и автоматные гильзы. Бой был нешуточный — стоил жизни целому взводу бойцов.
Такую картину старшина Щербак наблюдал повсеместно начиная с сорок первого года, вот только рельеф бывал другим и трупов на нейтральной полосе лежало поболее.
Оторвавшись от стереотрубы, Богдан произнес:
— Большую работу провел. Молодец, хвалю.