Золотые руки у парня, полтораста с лишним рублей в месяц получал, мало показалось… Это все Пашка Мохов его с панталыку сбил, тюремщик. Они школу в одном классе начинали. Потом Пашка по тюрьмам пошел, а Федя восемь классов закончил. Никогда их дружбы не замечала, а последний раз, как Пашка освободился из заключения, зачастил к нам. И все сманивал Федю на север, все рубли длиной по метру расхваливал…
Антон слушал внимательно. Костырева горой стояла за своего сына, однако в ее рассказе сквозило что-то истинное, необманное.
"– Последнее время, не скрою, вино Федя попивать стал. Как будто стряслась у него неприятность. Скрытный стал, злой. Наверное, Пашка в свою шайку его втянул. Федя парень здоровый, а Пашка сопля. Драку затеет, Федя выручит. Так до милиции дело дошло. Пашка скрылся, а Федю за хулиганство на пятнадцать суток посадили, каких-то мужиков, заступаясь за Пашку, избил. С тех пор совсем озверел. Затвердил: «Уеду отсюда, и все!» Я так думаю, стыдно ему за пятнадцать суток стало.
– Муж ваш на работе? – спросил Антон.
– Отдыхает, – Костырева взглядом показала на прикрытую цветастой занавеской дверь в маленькую комнатушку. – После ночной смены. На железной дороге он дежурным работает.
За занавеской раздался кашель, из-за нее появился крупный, почти под потолок ростом, мужчина, похожий на цыгана, только без бороды и усов.
– Какой тут отдых, – растирая ладонями лицо, сказал он и грузно опустился на табуретку.
– Вот опять из милиции, – виновато посмотрев на мужа, сказала Костырева и уткнулась в передник.
– Теперь мы к милиции привязаны. Нюни распускать ни к чему. Раньше жалеть надо было.
– Разве я не жалела?
– Не с той стороны, видно, жалела, – глядя себе под ноги, хмуро проговорил Костырев и, не поднимая головы, спросил, адресуя вопрос Антону:
– Словили уже воров? – Получив отрицательный ответ, удивился. – Что так долго не можете словить? Третий день пошел… Ну, ничего, словите.