– Это был самый обычный ружейный футляр? – поинтересовался инспектор Хемингуэй.
– Нет, какая-то потертая дешевка, – брезгливо ответила Эрминтруда.
Пики осторожно кашлянул.
– С вашего позволения, мадам, я мог бы объяснить инспектору. Охотники называют такие футляры окороками, инспектор.
– В самом деле? А что-нибудь еще у него было?
– Нет, инспектор, больше ничего.
– Вы проводили его?
– Разумеется, – с легкой обидой произнес Пики.
– Что ж, тогда у меня все. – Дождавшись, пока дворецкий уйдет, инспектор произнес с видом человека, все иллюзии которого только что рассеялись прахом: – Похоже, что нам все-таки придется вычеркнуть Уайта из списка подозреваемых.
– Не понимаю, с какой стати! – возмутилась Эрминтруда. – Я все равно убеждена, что это его рук дело!
– Да, но мое собственное чутье подсказывает мне, что ружье длиной в три фута нелегко засунуть в тридцатидюймовый футляр[5], – вкрадчиво произнес инспектор. – А жаль! Увы, таков уж удел полицейских.
Глава 14
Поскольку сама мысль о том, чтобы отвергнуть убежденность в виновности заклятого недруга, была для Эрминтруды нестерпимой, последние слова инспектора Хемингуэя по вкусу ей не пришлись. Она заявила, что мужчины вообще в большинстве своем способны только придираться, брюзжать и выискивать недостатки у других, а уж сам инспектор Хемингуэй видит в чужом глазу соринку, не замечая в своем бревна. В ответ же на его просьбу объяснить, каким образом можно запихать винтовку в футляр, предназначенный для дробовика, Эрминтруда обиженно заявила, что это его дело ломать голову над подобными загадками, но уж никак не ее.
Прежде чем ответить, инспектор Хемингуэй дважды сглотнул, после чего проборомотал изменившимся голосом:
– Что ж, если ему удался такой фокус, значит, мы имеем дело с талантливым иллюзионистом, и я удивлен, как это от меня утаили столь важные сведения.
Эрминтруда, чуткая на сарказм, гневно полыхая очами, ответила:
– Вы сами отлично знаете, что никакой он не иллюзионист и не фокусник! И не смейте надо мной издеваться, потому что я этого не потерплю!
Доктор Честер посчитал своим долгом вмешаться, напомнив, что Эрминтруде ни в коем разе нельзя волноваться, а она и так уже перевозбудилась сверх всякой меры.