Поначалу Эрминтруда, в ужасе заломив руки, воскликнула: «Пресса!» – и принялась поправлять волосы, но уже в следующую секунду решительно отставила в сторону поднос с остатками недогрызенных плюшек и произнесла:
– Что бы ни случилось, Вики, ты не должна с ними говорить! И даже на глаза им не попадайся!
– Ой, мамочка, почему? – взвыла Вики. – Я так мечтала увидеть свое фото в газете, а ведь им наверняка захочется меня щелкнуть!
– Вот именно этого я и пытаюсь избежать, – твердо заявила Эрминтруда. – И не спорь со мной, будь умницей! Сама знаешь, кисеночек мой, как я хочу увидеть твою хорошенькую мордашку в газетах, но только не в связи с этой историей! Мэри, по-быстрому предупреди Пики, чтобы и на порог их не пускал! Нет, стой! Дай мне подумать! Ведь что-то мы им должны сказать? О, придумала – пусть Алексис ими займется! Я не возражаю, пусть сфотографируют его.
Мэри со всех ног кинулась выполнять поручение. Поначалу князь отнесся к затее Эрминтруды без особого восторга, однако Мэри настаивала, подчеркнув, что если князь и в самом деле так мечтает им помочь, то сейчас выпал как раз тот самый случай.
Не прошло и нескольких минут, как подоспела Джанет с огромной охапкой георгинов для Эрминтруды.
– У меня камера спустила, и я не смогла выбраться во Фриттон, – пояснила она, – вот и пришлось нарвать то, что в саду было. Жаль, конечно, что не лилии, но других не нашлось.
Поблагодарив Джанет, Мэри отнесла цветы в гостиную и поставила в вазу с водой.
Мэри унесла провинившиеся георгины на веранду, а затем вернулась и передала Джанет слова Эрминтруды.
Джанет не только выглядела более растрепанной и замызганной, чем обычно, но также то и дело шмыгала носом, готовая в любой миг расплакаться. Хотя к Уолли Картеру она при его жизни относилась с подозрением, будучи наслышана о недостатках и проказах незадачливого мужа и опекуна, однако ожидала, что Мэри должна быть страшно огорчена, и поэтому держалась с ней соответствующим, как считала, образом. Набравшись духу, Джанет спросила Мэри, выплакалась ли она уже.