Сердце колотилось, в горле застрял, казалось, Ноев ковчег.
А потом акварельная пляска цветов прекратилась вдруг, и из моря красок проступило одно-единственное молодое лицо! «ПАПА!» – хотела крикнуть она, но почему-то не смела. Она никогда в жизни не произносила этого слова. Не Германа же Дурнева ей было называть папой.
Леопольд Гроттер мчался теперь рядом с Ильей Муромцем, изредка поворачиваясь и не без удивления поглядывая на Танин контрабас, как две капли воды похожий на его собственный. Таня видела, что отец не узнает ее.
Тане было и больно, и радостно, и тревожно.
Откуда-то издалека до ее слуха долетел рык Гоярына, рвавшегося схватиться с незнакомым драконом, и голос Ягуна:
– Ого, сколько сведений! Кто-то существенно пополнил мою шпаргалочку! Интересно, кому говорить спасибо, или, как выражается Тарарах: «Спасибо не булькает»? Леопольд Гроттер двадцать лет назад был лучшим нападающим сборной Тибидохса.
Великая Зуби коснулась руки Медузии.
– Видишь, это то, о чем я говорила, – раздраженно сказала она. – Магществу стоило поразмыслить, прежде чем извлекать из хранилища запрещенных раритетов тимпан и уж тем более бить в него. Порой мне кажется, чем выше инстанции, тем более нелепые решения от нее исходят.
– Я не думаю, что их решение так уж нелепо. Разумеется, это подлое решение, но вполне здравое.
– Уверен, Таня возьмет себя в руки. Да, она в смятении, но смятение не может продолжаться вечно. Вскоре Таня разберется, если уже не поняла, что Леопольд Гроттер да и вся сборная вечности не могут слышать нашей речи.