– Ни девчонку не пригласить – ничего, ослевич какой-то! – жаловался он всякому встречному. – Я ему говорю: войди в мое положение – пошляйся где-нибудь вечерком ну хоть с шести до одиннадцати, а там, так и быть, притащишься, если сам у кого-нибудь не заночуешь. А он уже в полдесятого барабанить в дверь начинает! Его, видите ли, мамочка приучила рано спать ложиться, и у него глазки слипаются!.. Зато утром встает ни свет ни заря: заклинания начинает зубрить! И громко так! Хочет, видите ли, четыре пропущенных курса за год наверстать! Михайла Ломоносов, блин, выискался! А я, может, всего полчаса как спать лег… А самое скверное, что он моим девчонкам нравится! «Ах, какой он высокий, настоящий баскетболист! А улыбка какая застенчивая! Ах, ах! Его бы от комплексов заговорить – лучше его в Тибидохсе парня не было б!» Тьфу! Дуры! – на этом месте своего рассказа Жикин обязательно плевал себе под ноги.
Джинн Абдулла, восседая за библиотечной конторкой, был увлечен созданием новой эпической поэмы, где на тридцать строф приходилось три тысячи покойников, и Жикина даже не заметил.
Шурасик покосился за Жикина, кивнул ему и тотчас забыл о нем.
К Жикину он относился не плохо и не хорошо. Они вообще мало общались – слишком разные были интересы. Но сейчас Жоре, видно, что-то было нужно от Шурасика.
– Девушек привлекаешь? Ну-ну! Для тебя это злободневно! Девушки – они, брат, фрукт капризный, южный.
Шурасик слегка порозовел, недоумевая, откуда Жикин мог узнать про одеколон Казановы и соблазн купить его. Он был совершенно уверен, что Жора никак не мог увидеть журнальчик.