– Никто! Ты, наверное, мамочка, забыла, что я хотел в комсомол вступить? Я заполнил анкету. Ее проверили и выяснили, что я вовсе не тот, за кого себя выдаю. Ты думала, что уничтожила все документы о моем отце? Райкому комсомола что-то в моей биографии показалось подозрительным, и они запросили данные в архиве НКВД. Я бы на их месте тоже насторожился, если бы узнал, что твой новый муж вовсе не муж тебе, а однофамилец.
– Как ты смеешь так называть Александра Павловича, который тебя воспитал? – истерично выкрикнула Анастасия.
Лев ничего не ответил, сунул на кухне кусок хлеба в карман и ушел на улицу. Вернулся Лева с запахом перегара – дворовые дружки помогли снять стресс, залить вином тяжелую сцену с возвращением однорукого отца. Дома Лев, не раздеваясь, рухнул на кровать, думал, что мать придет поговорить, объяснит, почему так получилось с отцом. Вернее, не с отцом, а с отчимом, с Карташовым. Но мать не пришла, а наутро вела себя так, словно ничего не случилось.
– Здравствуй, папа! – сказал он с порога.
Иван Сергеевич прослезился.
– Здравствуй, Лева! Здравствуй, сын!
Они проговорили до утра.
"Под утро того памятного разговора между отцом и сыном сквозь тучи пробилась в хмуром небосклоне, сверкнула и исчезла неизвестная звезда. Лев понял – это знак! В тот же день после небольшого скандала с матерью и отчимом Лева переехал к Ивану Сергеевичу в семиметровую комнату в коммунальной квартире на окраине Москвы.
После смерти Сталина Карташова реабилитировали, признали незаконно осужденным.