Польские мундиры и немецкие десантные комбинезоны, пятнистые маскхалаты и цивильная одежда… Самые немыслимые позы, искаженные застывшими гримасами боли лица, разодранные в предсмертном крике рты… Изуродованные гранатными разрывами, изрезанные пулеметными и автоматными очередями, искромсанные гранатными осколками тела…
— Более ста шестидесяти трупов, — доносился до Хлобуча бесстрастный голос коменданта. — Это бывший отряд хорунжего Струбчиньского, который руководил мятежом. Труп самого хорунжего в последней машине.
Комендант взглянул на Хлобуча, обратился к нему.
— Пан майор, распорядитесь разгрузкой машин. Пусть ваши люди поторопятся — у меня нет лишнего времени.
Хлобуч оторвал взгляд от грузовиков, посмотрел на Бучинского.
— Пан майор, организуйте перегрузку трупов в подводы. Да очнитесь наконец! — раздраженно крикнул он на стоявшего словно в столбняке Бучинского. — Возьмите себя в руки!
Тот вздрогнул, провел ладонью по лицу, его глаза приняли осмысленное выражение. Козырнув Хлобучу, майор мелкими шажками засеменил к подводам.
— Теперь, пан майор, о деле, — прежним невозмутимо-спокойным голосом заговорил комендант. — От имени своей бригады вы гарантировали Красной Армии и законному польскому правительству нейтралитет, и мы вам поверили. Покуда бригада соблюдала нейтралитет, советская военная администрация мирилась с существованием в тылу Красной Армии враждебно настроенного к ней крупного вооруженного формирования. Сегодняшней ночью ситуация в корне изменилась.
Как военный комендант, — все тем же строгим тоном продолжил Серенко, — я обязан приступить к немедленному разоружению бригады, а в случае необходимости применить вооруженную силу.