— Попалась! Теперь так и будем спать, — он закрыл глаза, будто и правда собрался уснуть, как тут плеча несмело коснулись теплые губы, шелковистые пряди защекотали шею, и оттуда по всему телу начали разгоняться будоражащие волны. Саломия прижалась щекой к его плечу, и он снова услышал легкий поцелуй.
Больше терпеть не мог, опрокинул ее на спину и снова поцеловал так, как целовал у моря. А потом заглянул в распахнутые серые глаза и спросил шепотом:
— Да?
Она закивала, но он наклонился низко, чтобы губы касались одуряюще пахнущих волос и потребовал:
— Скажи…
— Да, Никита, да…
Она порывалась отвечать ему, тянулась губами, но Никита знал, до какого исступления могут довести ее прикосновения, а ему нужно было себя контролировать, чтобы удержать зверя, который уже рычал и рвался с привязи.
— Я сам, Мия, девочка моя, не спеши… — шептал ей, скользя губами по коже, слушая ее дыхание, переплетая пальцы и едва не срываясь от того, как чувственно и горячо отзывается она на каждую ласку.
Снова пополз поцелуями, не давая прийти в себя, а когда Саломия попыталась обнять его за шею, убрал ее руки, вновь переплел пальцы и завел за голову.
— Просто дай мне себя, Мия, не бойся. Смотри мне в глаза. Ты помнишь, что я обещал, медленно… нежно… осторожно… — поймал ее губы и выпил стон, похожий на всхлип, пальцы впились в его ладони, и он замер, сжимая их, не переставая целовать, и она снова начала дышать чуть скомкано, прерывисто, взволнованно.
Никита изо всех сил сдерживал себя, стараясь не думать о том, как дурманит и заводит его близость и открытость этой испуганной нежной девочки, иначе легко мог сорваться в пропасть и утащить за собой Саломию. Само осознание ее неопытности вбивалось в мозг, обволакивало и затягивало сладкой дымкой. Он первый. Все, что сейчас она чувствует, впервые.
Внезапно Саломия выдернула руки, обхватила его шею и прижалась щекой. Никита услышал, как в одночасье изменилось ее дыхание, теперь они двигались в одном ритме, словно поймали одну неистовую волну. Саломия прикусила ему подбородок, потом шею, а потом натянулась струной, и Никита понял, его затопило до самых краев такой нежностью, которую он в себе не подозревал и которая, он теперь точно знал, копилась в нем только для нее, для его жены.