— Здравствуйте, Саломия Вячеславовна, — сказал сотрудник ее мужа, машина тронулась с места, и Саломия оказалась вдавлена в сиденье, ее нос и рот плотно забиты чем-то приторно-сладким, и последнее, о чем она подумала, зачем «сотруднику» в такую теплынь понадобились перчатки.
Никита с самого утра был злой, как собака, а тут еще этот проект, который ему принесли на утверждение… На кой ляд, скажите на милость, для рекламы моторного масла его идиоты-рекламщики всунули женщину с ребенком? Улыбаются в сверкающем глянцем внедорожнике, лажа лажей.
Надо еще позвонить отцу, узнать, как обстоят дела с брачным контрактом. Никита сразу заявил, что выводит Саломию из сделки, ни в какое наследство она вступать не будет, он не позволит рисковать здоровьем жены и своего сына. Но родители мялись и тушевались, говорили, какой это будет удар для бабки, и уже нельзя без репутационных потерь вот так взять и откатить все назад.
Экспертиза признала Саломию родственницей покойного Фон-Росселя, если сейчас вдруг отказаться от всего, пострадают в первую очередь Самарин и его клиника, проблемы будут у юридической конторы, представляющей интересы Соломии Елагиной.
И он такое подписал? Самолично отказался обеспечивать собственных детей? И еще посмел заикаться о четверых, хорошо, что Саломия не знает об этом пункте, она наверняка подписала все, не читая, как и сам Никита.
Никита откинулся в кресле и потер глаза. Саломия говорила, что он помешался на отцовстве, наверное, так и казалось со стороны, но для самого Никиты все, что сейчас происходило в его жизни, было удивительно логичным и правильным. Он заимел в свою собственность самую чудесную в мире девушку, которая любила его, и ради которой он готов был бороться со всем миром.
Никита не переставал удивляться, какой она была самостоятельной в свои девятнадцать лет. Наверное, все потому, что так рано осталась без родителей и привыкла сама заботиться о себе и о Любовь Сергеевне, своей бабушке.