И врага тоже бывшего, потому что обманывать себя она больше не могла, в ее сердце не было ни ненависти, ни жажды мести, а от одной только мысли, что она его больше никогда не увидит, Саломии хотелось выть в голос.
«Так кто же ты, Никита Елагин?»
Хлюпающий носом Данил дулся на мать, и ей пришлось выдумать помимо очень срочного дела для себя еще одно, для Елагина. Если уж Никита умудрился привязать к себе их неразговорчивого и необщительного мальчика, что тогда говорить о самой Саломие?
Она долго и отчаянно боролась с собой, воскрешая в памяти все, в чем раньше обвиняла Никиту, но даже огонь, охвативший ее тело и оставивший эти уродливые рубцы, казался затухающей спичкой в сравнении с огнем, пламеневшим в ее сердце от одного звука его голоса.
А потом вдруг отчетливо поняла, что ей все равно, как поступил тогда Никита, гораздо важнее, как он поступит сейчас. И ничто тогда не будет иметь значение, потому что боль, звучащую в его словах о погибшей семье, не подделаешь, тепло к чужому ребенку не сыграешь, как Вадим не пытался, у него так и не получилось.
Саломия набрала начальника юридического отдела Лебедева:
— Юрий Сергеевич, я через два часа буду в офисе. Подготовьте мне документы по вопросу, который мы с вами обсуждали, и пусть это будет конфиденциально.
Все очень просто, Никита подпишет этот контракт на ее условиях, и тогда она снимет маску, а если нет… Что ж, значит, она проиграла. Кстати, касательно маски. Нужно не забыть внести в расписание визит в клинику, ее уже записали, через две недели обследование, а потом если все хорошо, еще через неделю операция. Она не снимет эту повязку, пока не избавится от шрамов.
«И я узнаю, какой ты на самом деле, Никита…»
* * *— Я просмотрю проект контракта, мы обсудим с юристами, и я внесу свои правки, — Никита встал, давая понять, что разговор окончен.
Взял телефон, потом отложил, сделал несколько глубоких вдохов и только потом нажал на вызов.
— Здравствуй, Никита.