Приложив платок к «прохудившемуся» носу, я открыл блокнот. Желтые страницы были плотно исписаны латинскими буквами, педантично выведенными под один размер. Стояли они равноудаленно друг от друга и имели практически идеальные линии и изгибы; иногда возле них встречались цифры.
Понять что-либо из написанного было нереально, как ни старайся.
«А это я уже где-то видел», – я копался в памяти гудевшей от боли головы, и тут перед глазами возникла дверь. Обратная сторона полотна, та, что встречает выходивших из тюрьмы.
Я захлопнул блокнот, засунув его в задний карман штанов, а затем завалился на бок.
Через какое-то время в коридоре снова раздался звонок. На том конце провода был кто-то очень настойчивый, так как звонили минут пять. Я не обращал внимания; было слишком много того, о чем нужно подумать. Тело лихорадило, как стиральную машину на легком отжиме, голова раскалилась так, что на ней можно было приготовить глазунью.
«Так вот как все закончится? Прямо тут? Никаких седых волос, пенсии в три копейки, детей, внуков по субботам? Мы, конечно, не планировали детей прямо сейчас, но мне всегда казалось, что этот «счастливый день» не за горами. Вот встану на ноги, купим двушку, буду ездить на новенькой Kia, и тогда… Зачем я такой Алине? Уже лет пять, как дурак, скитаюсь по всем этим стройкам, гаражам, тюрьмам.
От всех этих мыслей становилось только хуже. Я и сам не заметил, как меня вырубило. Но поспать мне не удалось, в коридоре снова зазвонил проклятый телефон.
– Алло, – раздался незнакомый мне голос.
Я открыл глаза. В этой беспощадной тишине сложно не услышать даже собственное дыхание, не то что чьи-то шаги.
– Да, седьмая камера, хо-ро-шо. – Мне показалось, что говорил ребенок. Уж больно тонкий был голосок, но это невозможно.
Кряхтя от боли, как старый дед, я сменил горизонтальное положение на сидячее и попытался встать. Стены вдруг поплыли, смешались в однородную серую массу без граней; я протер глаза, но ничего не изменилось.