– Но который тем не менее вы обязаны выполнять, – напомнил Клейтон.
Уитни взглянула на него со смесью мольбы и неприязни.
– Терпеть не могу этих постоянных пререканий! Почему я не могу вас заставить понять, что люблю Пола?
– Вам совершенно безразличен Севарин. Вы сами мне об этом говорили, и не раз.
– Ничего подобного я не говорила! Я…
– Говорили, – настаивал он, – как только оказывались в моих объятиях, всем своим поведением утверждали, что Севарин не затронул вашего сердца.
Уитни пришла в такое отчаяние, что была готова на все.
"– Странно, что вы как человек, имеющий такой огромный опыт в сердечных делах, придаете совершенно абсурдное, значение нескольким поцелуям. Можно подумать, что только вам из всех мужчин лучше знать, что цена такого рода вещей весьма невысока.
– Да, вы правы, – коротко согласился он, – я достаточно опытен, чтобы знать, что вы испытываете, когда я целую вас, и насколько перепуганы собственными ощущениями.
– Во-первых, – парировала Уитни, прерывисто вздохнув, чтобы немного успокоиться, – Пол Севарин – джентльмен, чего не скажешь о вас! И поэтому ему в голову не пришло бы целовать меня подобным образом! Он…
Клейтон скривил губы в презрительной ухмылке:
– Неужели? Значит, я слишком переоценивал Севарина – он того не заслуживает!
Ладонь Уитни нестерпимо чесалась от желания дать ему пощечину и полюбоваться тем, как исчезнет с его физиономии самодовольная издевательская усмешка!
К чему спорить с ним, убеждала она себя, если он все равно перевернет смысл ее слов так, как выгодно ему? Конечно, она отвечала на буйную, неукротимую страсть, которую так искусно возбуждал в ней Клейтон! Какая благовоспитанная, наивная, ничего не подозревающая девушка не отдастся новизне его умелых ласк?
Благовоспитанная… ничего не подозревающая… Господи, да половина самых прожженных кокеток в Европе, очевидно, пали жертвами его мастерства в любви! По сравнению с ним она не что иное, как невинный младенец!
– Ну что? – ехидно хмыкнул Клейтон.
Окажись в этот момент под рукой кинжал, Уитни, не раздумывая, вонзила бы его в грудь герцога. Но вместо этого пришлось довольствоваться единственным средством мести.