Однако она почти не испытывала сожаления – главное, что она попала в столь блестящее общество.
Они подошли ко входу, но только Энн заметила, как молодые люди, бросавшие ленивые взгляды по сторонам, внезапно настораживались, окидывая Уитни пристальными взорами. Красота племянницы только начинала расцветать, а живое изменчивое лицо и необычный цвет волос были верным залогом успеха. Уитни отличало некое внутреннее сияние, так ярко отражавшее живость натуры и жажду жизни, а осанка и безупречные манеры стали следствием постоянных стычек с врагами – слишком долго девушка была мишенью несправедливых насмешек.
Оказавшись в ложе посла, Уитни расправила подол нового платья и подняла веер из слоновой кости, пытаясь, как учила мадам Фруссар, чем-то занять руки. Ах, насколько она была глупа, когда тратила время на языки и математику, а ведь для того, чтобы заслужить одобрение Пола и отца, достаточно всего-навсего уметь улыбаться и играть веером! Знание этикета куда полезнее умения объясняться по-гречески!
Вокруг нее было море кивающих, качающихся голов, на сложных модных прическах трепетали перья.
Оркестр заиграл увертюру, и Уитни немедленно забыла обо всем, поглощенная прекрасной музыкой.
– Уитни, – окликнула тетя Энн, дотрагиваясь до ее плеча, – повернись, пожалуйста, я хочу познакомить тебя с нашими близкими друзьям.
Уитни послушно встала, и тетя представила племянницу месье и мадам Дю Вилль. Те приветствовали ее с искренней теплотой, но их дочь Тереза, хорошенькая блондинка, приблизительно одних лет с Уитни, оглядывала новую знакомую с пристальным любопытством.
– Вам… вам нравится опера? – выговорила она наконец.
– Нет, – покачала головой Тереза, улыбаясь и показывая ямочки на щеках.