Но вместо этого девушка лишь кивнула и вгляделась в Клейтона, пытаясь запомнить его красивое лицо, каким оно было в эту минуту, – ведь если она еще раз увидит его, то эти безупречные черты будут искажены ледяной яростью.
Они свернули на дорогу, ведущую к ее дому, и Уитни, окаменев от горя, натянула перчатки.
– Почему вы возвращаетесь в Лондон так поспешно? – спросила она, понимая, что момент последнего, мучительного прощания приближается с каждой минутой.
– Рано утром я встретился с управляющими, и они сообщили, что необходимо принять определенные решения после разговора с банкирами.
Экипаж остановился перед ее домом; на крыльцо выбежал лакей, чтобы открыть дверь и опустить подножку. Уитни уже шагнула к крыльцу, но тихий голос Клейтона остановил ее:
– Мои дела вовсе не требуют, чтобы я оставался в Лондоне так долго, но мне подумалось, что вы захотите немного побыть одна после неприятного разговора с Севарином. И если вы не пришлете мне письмо с просьбой о приезде, я не вернусь до воскресенья.
Потом он объяснял, как найти его в Лондоне, и Уитни расслышала нотки робкой надежды в его голосе, надежды на то, что она действительно пошлет ему письмо и попросит вернуться раньше, чем кончится неделя, и положила дрожащую руку ему на рукав, умирая от желания молить о прощении и понимании.
– Клейтон, я…
Уитни заметила, как обрадовался Клейтон тому, что она назвала его по имени, и голос ее прервался.
– Доброго пути, – пожелала она и, поспешно отвернувшись и ничего не видя за пеленой слез, поднялась по ступенькам.
Добравшись наконец до своей спальни, Уитни немедленно послала Полу письмо с наказом непременно передать независимо от того, когда вернется мистер Севарин.
К вечеру от Пола все еще не было вестей.