— подтолкнул чуть князь зло сопевшего друга. В таких делах всегда бывает «но», и, чаще всего, не одно, и каждое следующее — хуже предыдущих.
— Эти двое, что с таким трудом сдавались, говорят, что волю Ярославичей, как и серебро, принёс им монах, — хмуро выдал Гнат. И история мгновенно стала ещё пакостнее.
— Опозна́ют? — хорошо с ним, с Рысью, много говорить не надо, с полувзгляда понимает.
— Один только издали видел, со спины. Монах как монах, дерюга серая да куколь на башке. Второй ближе был, но лица тоже не видел.
— Второго приведи.
— Он того, Слав, — странно, непривычно замялся друг, — вряд ли за видока сойдёт.
— Глаз лишил, что ли? Грубо, Гнат, — пожурил друга Всеслав.
— А чего сразу я-то⁈ — подскочил аж тот. — Вавила ему поднёс, не я!
Память князя показала, о ком шла речь. Вавила был одним из самых здоровых Ждановых, на спор приседал дюжину раз с навьюченным конём на плечах и статью очень походил на недавно виденного Гарасима. Того, кому Вавила «поднёс», самый лучший челюстно-лицевой хирург моего времени мог, пожалуй, только грустно перекрестить.
— Веди, — повторил Всеслав. И Рысь махнул сложно рукой в сторону кустов.
Предчувствия, как говорится, не обманули. Лица на том, кого притащили под руки двое Гнатовых, и впрямь не было. Снаружи.
— Оно говорящее? — на всякий случай уточнил князь."
"— Разобрать можно. Если постараться. Сильно, — пробурчал Рысь.
— Тогда старайся, — велел Всеслав и повысил голос:
— Я, Всеслав Брясиславич, князь Полоцкий и великий князь Киевский, жить тебя не оставлю.
Звучало это, разносясь над водой и берегом, как что-то среднее между клятвой и заклинанием-наговором, торжественно и страшно.
Тело без лица задёргалось в крепких руках, забулькало, брызнув красным и выплюнув, кажется, последние зубы, завыло. И зажурчало. Очень убедительным был Чародей.
— Всё скажу, спрашивай, — «перевёл» Рысь.
— Ты видел монаха, что принёс серебро и волю князей.