— Да пошла ты, — скалится на меня.
Шагает мимо, скрывается в коридоре, и я вздрагиваю, когда хлопает дверь. Закрываю глаза и медленно выдыхаю, пытаясь выровнять сердцебиение.
Поскрипывает дверь.
В прихожую заплывает Герман. Делаю предположение, что сына нас выскочил из машины и побежал впереди планеты всей домой, а папаша его неторопливо последовал за ним.
Мог же просто уехать.
Нет же.
Как он может просто уехать? Раз он тут, то зайдет потетешкаться с Афинкой и потрепать мне нервы.
— Что-то Борька не в восторге, — цыкаю я.
Проскальзывает мысль, что я хочу пожаловаться Герману на то, что наш сын послал меня и что надо ему провести воспитательную беседу, как отцу, но это лишнее.
— У меня была идея запереть его в комнате до момента, пока он не успокоится, но это было бы как минимум непедагогично, — вздыхает он.
— Наверное, твоя телочка не так представляла знакомство с подростком?
— Телочка? — Герман усмехается. — Анфис, серьезно, что за выражения?
За своей ревностью и злостью я не в силах себя контролировать, но я предпринимаю попытку выкрутиться:
— Я лишь повторяю слова твоего сына.
— Ему надо остыть.
— Ну и, конечно, он остывать будет со мной? Да? — голос мой сочится ехидством. — Как удобно. Раздраконил его…
Герман молча стягивает туфлю с правой стопы, поддев носком пятку. Потом вторую.
— Что ты делаешь?
— Если продолжит истерить, то будет делать это в моем присутствии, — пожимает плечами и деловито скидывает пиджак. — И я ведь ты тоже об этом сейчас своими намеками мне пытаешься донести? Верно? Что нам сейчас надо вдвоем организовать с сыном серьезный разговор.
— А тебя твоя любовь не ждет?
С трудом сдерживаю себя от того, чтобы не пятится, когда Герман делает ко мне пару шагов. Привычный для него и изучающий взгляд, и напряженный шепот в лицо:
— Тебя не она должна беспокоить, а наш сын.
— А не она ли причина…
Я замолкаю, когда за спиной раздается сонный и удивленный голосок Афинки:
— Папа? Это ты?
Отступаю в сторону, а Герман с широкой улыбкой садится на корточки:
— Я, — смеется, — это я.
— Папа!
У меня в очередной раз сердце трескается от детской и наивной радости Афины, которая бросается к отцу.
Герман поднимается, подхватив ее на руки, и заглядывает в лицо:
— Ты, что, спала?
— Угу, — Афинка трет левый глаз кулачком, — играла и заснула, — зевает, — а теперь кушать хочу.
— Идем, что-нибудь придумаем, — Герман шагает на кухню, а я до боли сжимаю переносицу.