Ведь, каким бы ни было ее решение, потом она может передумать, а виноватым останусь я.
Андрей подошел ко мне с другой стороны, протянул руку, чтобы схватить меня, но спохватился. Я представил, как они вдвоем держат меня за руки, каждый пытается перетянуть на свою сторону, заручиться поддержкой, и стало смешно и грустно одновременно.
Особенно грустно оттого, что это делает взрослый, годящийся мне в отцы мужчина — отличный специалист, талантливый декоратор и, в принципе, человек неплохой, но…
На языке крутилось слово «ребята», но к Андрею так обращаться нельзя.
— Наташа, Андрей, я буду тут, в подъезде, а вы поговорите. Вам нужно все выяснить.
Андрей вскинул голову, тряхнув кудрями, и принялся жаловаться:
— Я был хорошим сыном. Как она могла так поступить? Теперь я на улице, ни жилья, ничего…
Наташка вскинула голову, сжала челюсти и процедила:
— А то, что они мне чуть ребра не поломали, то, что обокрали меня — это нормально? Это тебя не интересует? И что ты меня нафиг послал — тоже нормально? Что бы ни случилось, я никогда… Слышишь — никогда не послала бы тебя, потому что ты для меня — главное.
Он схватил ее за руки, стал их целовать. Я отвернулся и, пока милые бранятся, побрел к подъезду, всей душой желая это развидеть.
Вспомнились слова из песни «Нау»: «Чингис-Хан и Гитлер купались в крови, но их тоже намотало на колеса любви». Жаль, что я не гитарист, спел бы эту песню сейчас — всем легче стало бы. Но учиться играть у меня нет времени.
Интересно, о чем Андрей ей расскажет? Поклянется стать другим человеком? Так не получится. Или начнет давить на жалость? Если так, вообще противно.
Я остановился в подъезде, в кромешной темноте. С улицы доносилось бормотание, изредка — Наташкины возгласы, за дверью справа стреляли, нагнетала напряжение нервозная музыка — там смотрели боевик. Лампочки не было, и постепенно глаза привыкли к темноте, различили светлую полоску под дверью. Я вспомнил, что тут в углу потолка — ласточкино гнездо, которое никто не убирает. Сколько себя помню, столько помню это гнездо.