– Васька! – хрипло позвал кто-то из дядьев. – Ты расскажи, как дела в институте! Вон красавец какой вымахал. Все девки твои, а?
– Я больше по учебе, – солгал Василий.
– Молодец! В наших пошел!
И снова пили, веселились, ссорились, мирились, и от всего этого шума он в конце концов отупел настолько, что уже не понимал, что чувствует. Внутри стояло большое горе, как ледяная вода, и поднималось все выше и выше. Он боялся, что когда она доберется до горла, то снова вырвется черным воем.
– Я его вот так держу! – донесся до него голос отца.
«Я никто».
Василий поднялся, ушел на кухню. Хорошо быть никем.
Но его быстро вернули, затормошили, загомонили, и он снова погрузился в бесконечную, тягостную, гипнотизирующую суету.
Когда все закончилось, Василий хотел незаметно скрыться, но отец придержал его за локоть.
– Опять деньги у бабки клянчил? – спросил он, исподлобья глядя на давно переросшего его сына.
Он был пьян, взбудоражен празднеством, болтовней, по-родственному обидными насмешками и даже собственной женой. Что-то странное творилось то ли с ним, то ли с Динарой. Сегодня она была так же притягательна, как в тот вечер, когда он впервые увидел ее. Он ловил взгляды мужчин и безошибочно трактовал их, и от этого душу заливала гордость – не за нее, за себя. Взвинченность его достигла пика, когда мать подняла морщинистые ладони и поправила диадему.
На миг Бориса ослепило сияние.
Это все – его! Он здесь хозяин. Пусть родня посмеивается за глаза, но улыбки гаснут, едва они вспоминают о диадеме Турне. В его власти и самая желанная женщина на этом торжестве, и старуха с сокровищем на белой голове, и рослый рыжий парень, его сын, на которого со смущенным хихиканьем поглядывают троюродные сестры.
Правда, Василий был подозрительно молчалив весь вечер, Борису это не нравилось.
– Ты что, болеешь? – сердито спросил он. – Бледный какой-то…
– Съел, может, что-то не то, – сказал Василий, отводя взгляд. – С утра живот прихватывало.
– Ну так выпей, я не знаю, таблеток каких. И чтобы не сидел букой, а радовался! Понял меня?
– Понял. Радоваться.
Борис сделал короткий жест, означавший: все, свободен.