– Вы долго спали, Михаил Степанович.
Гройс повернулся на голос. Движения давались ему с трудом, но без боли, словно он плыл в тугой воде.
– Вот, выпейте."
"Ему приподняли голову, хотя с этим он бы справился и сам, и влили в рот несколько глотков воды. Жидкость потекла по подбородку, и старик раздраженно оттолкнул чашку – слава богу, хоть правая рука оказалась свободна.
– Где я? – просипел он.
– В моем доме.
Женщина лет пятидесяти в темно-синем платье заботливо склонилась над ним, поправила одеяло.
– Я вас видел. Ира?
– Ирма.
Гройс попытался сесть. Снова звякнуло, и старик уставился на цепочку, соединявшую его запястье со спинкой кровати.
– Вынужденная мера, – сказала женщина, опустившись на край постели. – Непродолжительная.
– Вынужденная? Что происходит?
Одно из правил Гройса гласило: всегда притворяйся слабее, чем ты есть. Пусть противник недооценивает тебя. В нужный момент ты воспользуешься его заблуждением.
Но сейчас ему не приходилось играть: он и впрямь чувствовал себя беспомощным.
Больше всего беспокоили не наручники – в конце концов, оказываться прикованным Гройсу было не впервой. Мучил провал в памяти. Он не помнил, как попал сюда. Тротуар… июньский пух летит отовсюду… Набухшие чернильные гроздья сирени, шум машин…
Гройс мысленно проделал путь из сквера домой заново.
– Как я здесь оказался? Потерял сознание на улице?
– Почти, – отозвалась женщина после небольшой заминки. – Вам нужно поесть. Я принесу бульон.
Она встала, разгладила подол. Жест этот почему-то насторожил старика. Едва она вышла, он откинулся на подушку, закрыл глаза, выровнял дыхание.
Ирма вернулась очень быстро. Старик разглядывал сквозь неплотно сомкнутые веки, как она ставит поднос на стул рядом с кроватью, садится, снова и снова проводит ладонью по темно-синей ткани, разгоняя волны мелких складок.
– Поешьте. А затем поговорим.
Что ж, это его устраивало. Гройс сел и покорно принял из ее рук поднос с пиалой.
Позже он думал, что именно тогда упустил свой шанс.