— Как она узнала твой номер?
— Ну, какие вы все бестолковые! Ты же звонил с моего телефона?
— Что ты ей сказала?
— Правду! Сказала: схватили и бросили в тюрьму. А я хочу освободить вас всех.
— Дура! — совсем уж несдержанно рыкнул Вячеслав.
— Сам дурак! — грубо отпарировало вчера ещё нежное создание и сунуло телефон. — Тебе родная мать звонит!
Но в трубке зарычал Бульдозер и сразу на высоких оборотах:
— Ты чего устроил, хрен моржовый? Ты что мать расстроил?! Ты что вытворяешь? За каким... тебя понесло в Усть-Карагач? Тебя предупреждали!
— Дядю Стаса выручать, — оскалился Вячеслав, — Рассохина! Нашего друга молодости.
И сразу же убавился гонор довлеющего самца. Отец вроде бы закашлял, закряхтел, перемежая эти звуки уже безадресной сокрушённой бранью.
— Из камеры звонишь? — словно прочистив горло, спросил он. — Или выпустили?
— Сбежал, — признался Колюжный-младший.
— Ты на Старой площади у кого был?
— То ли Тягун, то ли Бегун фамилия.
— На какого Распутина?
— Григория Ефимовича.
Видимо, родитель испытывал растерянность и смятение; всегда трезвомыслящий и схватывающий на лету, здесь не сразу и догадался, о ком речь. А догадавшись, как-то очень уж по-стариковски опять закхекал, занукал и наконец спросил:
— А с какого рожна Тягун Карагачом заинтересовался? Он же другие вопросы курировал.
И эта его неуверенность вдруг всколыхнула в душе ещё неведомую доселе жалость к отцу.
— Не знаю, батя... Ты там маму успокой!
— Ладно, — пообещал он. — Стаса-то ещё не видел?
— Сегодня к нему полечу.
— Ну, передавай ему от меня...
И не сказав, что передать, отключился."
"Вячеслав очень хорошо знал характер своего родителя: как только его свергли с министерского Олимпа на землю, он огляделся вокруг и обнаружил, как число друзей резко сократилось. Точнее, практически не осталось; новых же, думских, он тихо презирал, о чём однажды сыну и признался.