Всему всегда есть своя цена, Всевышний лучше нас знает, какие испытания мы можем пройти. И выстоять.
Сын в руках возится, начинает кряхтеть и хмурить темные брови.
Что-то не так? Не так держу? Больно?
Смотрю на Наиру, она смахивает со щек слезы пальцами, говорит тихо:
— Он хочет есть…
Киваю, прижимая сына к себе, не желая отдавать его в протянутые руки матери.
— Пойдем. Я понесу.
— Но в коляске удобнее…
— Понесу, сказал… — не могу сдержать раздраженный рык, Наира бледнеет, закусывает губу, глаза становятся огромными на белом лице.
— Пожалуйста… Пожалуйста… — шепчет она и тянет руки к сыну, — отдай… Не забирай… Пожалуйста…
Ее просьба не сразу правильно доходит до моего туманного мозга. Я удивленно смотрю на нее, не понимая причин. А потом… Потом доходит. Она боится, что я его… Что? Совсем заберу? Она с ума сошла окончательно?
И сразу все обрушивается валом: и злость, и раздражение, растерянность… Как она вообще до такого дошла в своей сумасшедшей женской голове?
Понимаю, что, если не успокоить, то будет скандал, а потому говорю спокойно, несмотря на то, что дико хочется заорать, возможно, даже потрясти за плечи, приводя в чувство:
— Мы просто дойдем до дома.
— Правда? — она закрыват рот ладонью, из полных ужаса глаз катятся прозрачные слезы, — правда?
— Да, Наира, — хриплю я, — пошли домой. Мой сын хочет есть.
Глава 42
В последнее время меня преследуют жуткие кошамры по ночам. И самый повторяющийся — Адам на руках у Азата.
И сейчас ситуация пугающе напоминает тот кошмар, оживший кошмар из моего сна!
Глаза Азата, темные и жестокие, Адам на его руках… И он мне его не отдает! Не слушает моих умоляющих слов!
В какой-то момент, когда он холодно отказывается вернуть Адама, я понимаю, что умру.
Я не могу бороться, словно ступор нападает, только молить получается… Униженно.