И только Черепанов, сразу смекнув, к чему я клоню, едва заметно улыбнулся.
— Если выйдем на улицу, к ребятам, что сейчас защищают Шамабад, пока мы все тут языками чешем, — продолжал я, — и спросим, что они на этот счет думают, я уверен, они ответят, что мы все тут обурели. Болтаем вместо того, чтобы готовиться к новой атаке.
— Что значит «обурели»⁈ Объяснитесь, товарищ младший сержант, — удивился Пуганьков и недовольно сморщился.
— А чего объясняться? Они там кровь проливали. Фруднид жизнь отдал. Они били врага, потому что надо.
Вытянутое лицо Пуганькова вытянулось еще сильнее, и от этого, привычным делом снова стало похожим на лошадиное. Я заметил, что такая реакция у замполита проявлялась всегда, если ему что-то было не так.
Сказать, что я считал его такое выражение забавным, значит, ничего не сказать.
— Что с тактической точки зрения они совершенно зря грудью шли на духов, когда можно было спрятаться под стволами пулеметов и танков прямо в укрепе? — Докончил я.
— Вы передергиваете, Селихов, — с раздражительностью в голосе заметил Пуганьков. — А разговаривать подобным тоном в присутствии офицеров — это вообще нонсенс!
— Вы хотите сказать, — проигнорировал я его слова, — что им нужно бросить все, сдать свой дом, и идти в окопы? Что нет ничего больше на Шамабаде, что стоило бы защищать?
— Я хочу сказать, что мы сможем потерять меньше людей, если отступим сейчас, — проговорил Пуганьков, но уже как-то не очень уверенно.
«Эх ты… — подумалось мне, — замполит-замполит…»
Я плюс-минус понимал боевую обстановку и знал, что никаких серьезных предпосылок для отступления сейчас нет. Мы успешно отбили все атаки. Бойцы этим воодушевлены и готовы стоять дальше. А вот командиры, как ни странно, колеблется. И мне нужно было развеять их сомнения. Воодушевить.
Если Таран исходил чисто из практических побуждений и инструкций, то Пуганьковым двигало кое-что другое.
Молодой замполит, получивший первое свое назначение на заставу, никогда не был в настоящем бою. Более того, он никогда и не ожидал, что окажется в боевой обстановке.
При Таране, Черепанове и командирах отделений он храбрился, делал серьезное лицо и старался приводить «разумные» аргументы, но на самом деле им двигал лишь страх.