— А то, что он прилюдно над ней издевался, тебя не убедило? — зло выплевываю я и на эмоциях отворачиваюсь. — Ладно, проехали.
— Нет, ну все может быть, конечно… — неуверенно добавляет Лелик, очевидно смущенный моей неожиданной агрессией.
Выдернув шар, я не глядя швыряю его по дорожке, и едва не сбиваю фрейм. По венам струится самая настоящая ярость. Мысленно я снова и снова бью Сойку в пах, а когда он оседает на землю, продолжаю молотить ногами. За все, что мне пришлось пережить по его милости и, само собой, за нее.
Я берусь за второй шар, но передумав, возвращаю его обратно, и сорвавшись с места, решительно иду к соседней дорожке.
— Ты! — рявкаю, тыча пальцем в обернувшегося Сойку. — Пойдем поговорим.
Боковое зрение цепляет расширившиеся глаза Ярославы. Она в этот момент шнуровала ботинок. Уже третий мордобой в моей жизни будет на ее совести. Не ангел она, а самое настоящее проклятие.
— Для чего? — Сойка делает удивленное лицо, вновь переходя на тон отличника.
— А то ты не знаешь.
— Что случилось? — Ярослава выпрыгивает между нами, как черт из табакерки. Ее сияющие испугом глаза почти меня слепят. — Алан… Что случилось?
— Парень твой мудила, вот что случилось, — чеканю я, ощущая на себе взгляды всех присутствующих. Только основательно расшатанное состояние могло сподвигнуть меня на оскорбления без каких-либо обоснований.
— Не надо, пожалуйста, — умоляюще бормочет она, упершись в меня руками. — Не ссорьтесь.
Пульс барабанит так, будто я минимум сотню раз отжался. Сойка стоит как ни в чем не бывало, с той же фальшивой растерянностью на лице: мол, не пойму, что это с ним.
— Сука… — цежу я сквозь зубы.
— Алан! — взрывается Ярослава. — Хватит его обзывать…
— Друг, ну ты чего? — это уже Лелик.
Отступив, смотрю на нее. Побледнела, но полна решимости его защищать. Какой мне еще знак нужен, чтобы перестать лезть в ее жизнь? Сказал же себе: она уже совершеннолетняя. Нравится ей быть орудием мести — пусть будет. Она же мазохистка, как выяснил. Может быть, для нее отношения без любви — особый вид наслаждения?А я, кажется, по-настоящему устал.
— Ничего-ничего. Все в порядке.